2,5 Мб, 1672x941Не нужно начинать религиозный спор и сосать ноги. Так учит нас не Ильматер. Так учит нас быт. Житейский опыт. Кишечный атавизм. Одиозный мужчина смотрит на вас как на гумус. Вы всё еще обременены семенем, беременность придёт со временем. Не презирай простоту, теребя простату. Тебя уволят за растраты, а вы? Вы стерилизованы за сношения с парализованными.
Тяжкий грех.
Хватит ныть и тянуть себя за вымя. Себенза лучший нож. Ножи и ножки моё увлечение. Сыскал уважение у сыскного агентства. Если не спал голым в парадной - у тебя не было детства, тебе здесь не рады. Нация вырождается, а я вырвался из плена. У меня волосатое колено и крепкий, мозолистый, монструозный венозный кривой упругий сочный большой супер сырный кожистый курдюк. Так и хочется его взять в рот и давиться им как шавермой в лаваше навершие очень туго заходит.
Жучиный мускус? А может быть свинячий мускул? Или ослиный уксус? Возьмите понравившийся напиток и употребляйте охлажденным. Но не уподобляйтесь простыням холщовым. Я вываливаю дряблое пузо в воду моей ванной комнаты и чувствую движение теплых потоков между перепонками. Течет мёд. Густой сладкий коул слоу люблю соу соу, жду сну сну и отхожу ко сну.
Вы думаете, оно всё вот так, легко? На черенок? Но нет. Пощекотал нёбо и вот оно - порыв брючного дуновение, междуножное пирожное соприкасается со вкусовыми сосочками и набухают сосочки. Языковой барьер вовсе не преграда, когда в бокале блёклое бесконечное лето, а на столе жареная дорада.
Жирный, а радостно на душе. А вот в теле не очень. Хочешь понюхать пятку - не пускает пузо. Выдал пару пазушных пуков уже изжога. Куда годится с такими ягодицами? Ты же не птица, заглатывать так жадно, защеку брать, пеликан. Не тянись к кучеру, пока не окучили. Поздно? Прожупь. Бабушка вспотела.
Я не буду служить Ильматеру, ок? Я свет Латандера. Вам этого мало? Какие оправдания у живущего с жвалами. Чешутся чересла, сегодня буду молчать. Молочный улун не даёт заскучать, засуха. Всё в порядке с головой. РЯБОЙ РЫБОМОРДЫЙ УБЛЮДОК!!! ПОДИ ПРОЧЬ!
Тяжкий грех.
Хватит ныть и тянуть себя за вымя. Себенза лучший нож. Ножи и ножки моё увлечение. Сыскал уважение у сыскного агентства. Если не спал голым в парадной - у тебя не было детства, тебе здесь не рады. Нация вырождается, а я вырвался из плена. У меня волосатое колено и крепкий, мозолистый, монструозный венозный кривой упругий сочный большой супер сырный кожистый курдюк. Так и хочется его взять в рот и давиться им как шавермой в лаваше навершие очень туго заходит.
Жучиный мускус? А может быть свинячий мускул? Или ослиный уксус? Возьмите понравившийся напиток и употребляйте охлажденным. Но не уподобляйтесь простыням холщовым. Я вываливаю дряблое пузо в воду моей ванной комнаты и чувствую движение теплых потоков между перепонками. Течет мёд. Густой сладкий коул слоу люблю соу соу, жду сну сну и отхожу ко сну.
Вы думаете, оно всё вот так, легко? На черенок? Но нет. Пощекотал нёбо и вот оно - порыв брючного дуновение, междуножное пирожное соприкасается со вкусовыми сосочками и набухают сосочки. Языковой барьер вовсе не преграда, когда в бокале блёклое бесконечное лето, а на столе жареная дорада.
Жирный, а радостно на душе. А вот в теле не очень. Хочешь понюхать пятку - не пускает пузо. Выдал пару пазушных пуков уже изжога. Куда годится с такими ягодицами? Ты же не птица, заглатывать так жадно, защеку брать, пеликан. Не тянись к кучеру, пока не окучили. Поздно? Прожупь. Бабушка вспотела.
Я не буду служить Ильматеру, ок? Я свет Латандера. Вам этого мало? Какие оправдания у живущего с жвалами. Чешутся чересла, сегодня буду молчать. Молочный улун не даёт заскучать, засуха. Всё в порядке с головой. РЯБОЙ РЫБОМОРДЫЙ УБЛЮДОК!!! ПОДИ ПРОЧЬ!
В начале было Урчание. И сказал Животик: Я хочу какать. Я хочу острое томатное гозе и крылышки! Я пердаст.
Но сказал гастроэнтеролог после колоноскопии: Ты теперь напитываешься только желудочным киселём. Пусть течёт он в твои чресла. И стал Кисель, густой и медленный, катящийся по извивам кишечных долин, как ладья по туманной реке.
Родился он не в чистом поле, а в горниле желудка, где кислоты плещут, будто волны у скал, и ферменты поют свои древние песни разложения. Кисель не боялся. Кисель — терпел.
ПРОЖУПЬ.
Пищевод изверг его вниз, как водопад изрыгает пловца. Оплавилось кольцо.
— Кто ты, дрожащий странник? — вопросили соки желудочные.— Я — Кисель Овсяный, порождённый завтраком, — отвечал он гордо, покачиваясь. — Пришёл я, дабы обрести форму нижних царств.
Глава вторая: Испытание Перистальтикой
И повели его мышцы кольцевые сквозь тоннели двенадцатиперстные, где желчь зелёная лилась рекою, точно яд дракона на щит героя.
Кисель не роптал. Кисель тёк.
Но встретил он на пути своём Клетчатку Непрожёванную — суровую стражницу, что не пропускала никого без должного пережёвывания.— Ты не был жёван сорок раз, как заповедано! — прорычала она.— Прости, я торопился на встречу, — вздохнул Кисель и всё же протиснулся, ибо консистенция его была скользкой и дипломатичной.
Долог был путь — семь метров, будто семь лет странствий Одиссея. Ворсинки кишечные, точно эльфы лесные, тянулись к нему, забирая по капле его питательную сущность, оставляя лишь скорлупу былого величия.
Кисель редел. Кисель мудрел.
Там, у врат баугиниевой заслонки, собрался Совет Бактерий — триллионы старцев микробных, решающих судьбы Империи Пищеварения.
— Не быть тебе более Киселём, — рекли они. — Быть тебе теперь частью Общего Дела.
И Кисель, приняв судьбу свою со смирением философа, слился с братией.
Так завершился путь Желудочного Киселя — не со славой фанфар, а с тихим финальным аккордом где-то в районе двадцать третьего часа с момента отбытия.
И живот вздохнул спокойно, и урчание стихло, и настала тишина — та самая, священная тишина сытости, что древние называли прокрастинацией перед следующим приёмом пищи.
ИЗ КИШКИ ИСТЁК КИСЕЛЬ И ОКИСЛИЛСЯ! РАЗВЕРЗЛИСЬ ХЛЯБИ АНАЛЬНЫЕ И ОВСЯНЫЙ КИСЕЛЬ НАПИТАЛ МЕНЯ! УООООО ООУОУОУОУООУОУУУУОУ!
Конец. Пей Кисель. 🥣
Но сказал гастроэнтеролог после колоноскопии: Ты теперь напитываешься только желудочным киселём. Пусть течёт он в твои чресла. И стал Кисель, густой и медленный, катящийся по извивам кишечных долин, как ладья по туманной реке.
Родился он не в чистом поле, а в горниле желудка, где кислоты плещут, будто волны у скал, и ферменты поют свои древние песни разложения. Кисель не боялся. Кисель — терпел.
ПРОЖУПЬ.
Пищевод изверг его вниз, как водопад изрыгает пловца. Оплавилось кольцо.
— Кто ты, дрожащий странник? — вопросили соки желудочные.— Я — Кисель Овсяный, порождённый завтраком, — отвечал он гордо, покачиваясь. — Пришёл я, дабы обрести форму нижних царств.
Глава вторая: Испытание Перистальтикой
И повели его мышцы кольцевые сквозь тоннели двенадцатиперстные, где желчь зелёная лилась рекою, точно яд дракона на щит героя.
Кисель не роптал. Кисель тёк.
Но встретил он на пути своём Клетчатку Непрожёванную — суровую стражницу, что не пропускала никого без должного пережёвывания.— Ты не был жёван сорок раз, как заповедано! — прорычала она.— Прости, я торопился на встречу, — вздохнул Кисель и всё же протиснулся, ибо консистенция его была скользкой и дипломатичной.
Долог был путь — семь метров, будто семь лет странствий Одиссея. Ворсинки кишечные, точно эльфы лесные, тянулись к нему, забирая по капле его питательную сущность, оставляя лишь скорлупу былого величия.
Кисель редел. Кисель мудрел.
Там, у врат баугиниевой заслонки, собрался Совет Бактерий — триллионы старцев микробных, решающих судьбы Империи Пищеварения.
— Не быть тебе более Киселём, — рекли они. — Быть тебе теперь частью Общего Дела.
И Кисель, приняв судьбу свою со смирением философа, слился с братией.
Так завершился путь Желудочного Киселя — не со славой фанфар, а с тихим финальным аккордом где-то в районе двадцать третьего часа с момента отбытия.
И живот вздохнул спокойно, и урчание стихло, и настала тишина — та самая, священная тишина сытости, что древние называли прокрастинацией перед следующим приёмом пищи.
ИЗ КИШКИ ИСТЁК КИСЕЛЬ И ОКИСЛИЛСЯ! РАЗВЕРЗЛИСЬ ХЛЯБИ АНАЛЬНЫЕ И ОВСЯНЫЙ КИСЕЛЬ НАПИТАЛ МЕНЯ! УООООО ООУОУОУОУООУОУУУУОУ!
Конец. Пей Кисель. 🥣
В начале было Урчание. И сказал Животик: Я хочу какать. Я хочу острое томатное гозе и крылышки! Я пердаст.
Но сказал гастроэнтеролог после колоноскопии: Ты теперь напитываешься только желудочным киселём. Пусть течёт он в твои чресла. И стал Кисель, густой и медленный, катящийся по извивам кишечных долин, как ладья по туманной реке.
Родился он не в чистом поле, а в горниле желудка, где кислоты плещут, будто волны у скал, и ферменты поют свои древние песни разложения. Кисель не боялся. Кисель — терпел.
ПРОЖУПЬ.
Пищевод изверг его вниз, как водопад изрыгает пловца. Оплавилось кольцо.
— Кто ты, дрожащий странник? — вопросили соки желудочные.— Я — Кисель Овсяный, порождённый завтраком, — отвечал он гордо, покачиваясь. — Пришёл я, дабы обрести форму нижних царств.
Глава вторая: Испытание Перистальтикой
И повели его мышцы кольцевые сквозь тоннели двенадцатиперстные, где желчь зелёная лилась рекою, точно яд дракона на щит героя.
Кисель не роптал. Кисель тёк.
Но встретил он на пути своём Клетчатку Непрожёванную — суровую стражницу, что не пропускала никого без должного пережёвывания.— Ты не был жёван сорок раз, как заповедано! — прорычала она.— Прости, я торопился на встречу, — вздохнул Кисель и всё же протиснулся, ибо консистенция его была скользкой и дипломатичной.
Долог был путь — семь метров, будто семь лет странствий Одиссея. Ворсинки кишечные, точно эльфы лесные, тянулись к нему, забирая по капле его питательную сущность, оставляя лишь скорлупу былого величия.
Кисель редел. Кисель мудрел.
Там, у врат баугиниевой заслонки, собрался Совет Бактерий — триллионы старцев микробных, решающих судьбы Империи Пищеварения.
— Не быть тебе более Киселём, — рекли они. — Быть тебе теперь частью Общего Дела.
И Кисель, приняв судьбу свою со смирением философа, слился с братией.
Так завершился путь Желудочного Киселя — не со славой фанфар, а с тихим финальным аккордом где-то в районе двадцать третьего часа с момента отбытия.
И живот вздохнул спокойно, и урчание стихло, и настала тишина — та самая, священная тишина сытости, что древние называли прокрастинацией перед следующим приёмом пищи.
ИЗ КИШКИ ИСТЁК КИСЕЛЬ И ОКИСЛИЛСЯ! РАЗВЕРЗЛИСЬ ХЛЯБИ АНАЛЬНЫЕ И ОВСЯНЫЙ КИСЕЛЬ НАПИТАЛ МЕНЯ! УООООО ООУОУОУОУООУОУУУУОУ!
Конец. Пей Кисель. 🥣
Но сказал гастроэнтеролог после колоноскопии: Ты теперь напитываешься только желудочным киселём. Пусть течёт он в твои чресла. И стал Кисель, густой и медленный, катящийся по извивам кишечных долин, как ладья по туманной реке.
Родился он не в чистом поле, а в горниле желудка, где кислоты плещут, будто волны у скал, и ферменты поют свои древние песни разложения. Кисель не боялся. Кисель — терпел.
ПРОЖУПЬ.
Пищевод изверг его вниз, как водопад изрыгает пловца. Оплавилось кольцо.
— Кто ты, дрожащий странник? — вопросили соки желудочные.— Я — Кисель Овсяный, порождённый завтраком, — отвечал он гордо, покачиваясь. — Пришёл я, дабы обрести форму нижних царств.
Глава вторая: Испытание Перистальтикой
И повели его мышцы кольцевые сквозь тоннели двенадцатиперстные, где желчь зелёная лилась рекою, точно яд дракона на щит героя.
Кисель не роптал. Кисель тёк.
Но встретил он на пути своём Клетчатку Непрожёванную — суровую стражницу, что не пропускала никого без должного пережёвывания.— Ты не был жёван сорок раз, как заповедано! — прорычала она.— Прости, я торопился на встречу, — вздохнул Кисель и всё же протиснулся, ибо консистенция его была скользкой и дипломатичной.
Долог был путь — семь метров, будто семь лет странствий Одиссея. Ворсинки кишечные, точно эльфы лесные, тянулись к нему, забирая по капле его питательную сущность, оставляя лишь скорлупу былого величия.
Кисель редел. Кисель мудрел.
Там, у врат баугиниевой заслонки, собрался Совет Бактерий — триллионы старцев микробных, решающих судьбы Империи Пищеварения.
— Не быть тебе более Киселём, — рекли они. — Быть тебе теперь частью Общего Дела.
И Кисель, приняв судьбу свою со смирением философа, слился с братией.
Так завершился путь Желудочного Киселя — не со славой фанфар, а с тихим финальным аккордом где-то в районе двадцать третьего часа с момента отбытия.
И живот вздохнул спокойно, и урчание стихло, и настала тишина — та самая, священная тишина сытости, что древние называли прокрастинацией перед следующим приёмом пищи.
ИЗ КИШКИ ИСТЁК КИСЕЛЬ И ОКИСЛИЛСЯ! РАЗВЕРЗЛИСЬ ХЛЯБИ АНАЛЬНЫЕ И ОВСЯНЫЙ КИСЕЛЬ НАПИТАЛ МЕНЯ! УООООО ООУОУОУОУООУОУУУУОУ!
Конец. Пей Кисель. 🥣
— Ты жрец? Тебе конец. — Лимстим Питон расхаживал по скрипучему деревянному полу Аббатства Североземья в Невервинтере. Духовная семинария недавно закончила набор, и юные жрецы с трепетом внемали речам опытного жреца. Лимстим Питон пояснял за домен.
— Обман, — голос его стал тягучим, как патока. — Это не просто ложь, болваны. Это искусство. Искусство притворства. Высшей магии быть тем, кем ты не являешься.
Он набросил на плечи мантию — простой серый плащ, но в его руках ткань заструилась, меняя цвет. Серебряный. Чёрный. Багровый. Алый. Капюшон скользнул на лицо — и в следующую секунду Лимстим Питон исчез.
Студенты ахнули.
Потом он появился — за спиной у самого робкого послушника, положив руку на его плечо. В пальцах блеснул серп, которого секунду назад не было. Мастер-Ассасин. Призрак. Оскопитель.
— Маска учит: никто не ждёт удара с заду, — влажно прошептал Лимстим Питон прямо на ухо бедняге, и послушник побледнел. — Сайрик учит: даже сама истина — величайшая ложь. А мы? Мы просто служим.
Он отпустил замершего юношу, скинул капюшон, и лицо его вновь стало добродушным — как у дядюшки, что потчует племянников пряниками. Но глаза остались колючими.
— Ладно. Хватит прыгать.
Лимстим Питон прошёлся по скрипучему полу, и с каждым его шагом доски вздыхали всё глубже, свет в зале тускнел, тени на стенах начинали шевелиться. Свечи приобрели ужасающий изумрудный свет.
— Домен Смерти, — сказал он мерзопакостным голосом. — Никто не любит некромантов. Особенно если вы — колдун, еретик, вежливец зловонья, мрачный жнец.
Он щёлкнул пальцами. Из-под пола выползла иссохшая кисть, схватила упавший пергамент и втянулась обратно.
— Келемвор нас ненавидит, — продолжил Лимстим, поправляя рясу. — И правильно делает. Потому что мы берём то, что принадлежит ему, и делаем это… своим. Мистра дала магию — а мы через неё душу из тела вынимаем. Сильванус дал природу — а мы её гниём, удобряем. Вам нравятся розы? А я на них... Ведь я сама....
Вдруг, Лимстим Питон замер. Вздохнул. Прошёлся ещё раз. Потом остановился.
— А знаете, что мне надоело? — спросил он тоскливо. — Всё.
Он махнул рукой, будто отгонял муху.
— Некроманты, ассасиновы интенсивы, Прыжки по балкам. Зловещие шептуны по ночам… И я не про пердёж. Честно? Хочется просто поесть. Нормальной еды. Курочки жареной. С хрустящей корочкой. И запить. Желательно не кровью девственницы, а нормальным светлым, добрым элем.
И Лимстим Питон, не попрощавшись, вышел. Вышел быстро. Почти побежал. Ряса хлопала по ногам.
В трапезной было тихо и пахло чесноком.
Лимстим сидел в углу за грубым деревянным столом, обеими руками держа куриную ножку. Кожа на ней была золотистой, жир стекал по пальцам, и жрец периодически облизывал их с неприличным наслаждением. Перед ним стояла кружка — не чарка, не бокал, а полноценная глиняная кружка, из которой обычно пьют дворфы. Пена свисала с края как подбородок старого волшебника.
— Мутсера Лимстим Питон, — раздалось за спиной.
Он не обернулся. Хрустнула косточка.
— Мутсера Лимстим Питон, вы не закончили. Вы ушли посреди лекции... Ваша проповедь....
— А мне проповедь надоела, — пробубнил жрец с набитым ртом. — Садитесь, если хотите. Я тут вкусное нашёл.
Трое самых настойчивых студентов сели напротив. Один из них — тот самый робкий послушник — промямлил:
— Уважаемый Лимстим Питон… скажите, а вот какой у вас домен? Ну… настоящий? Потому что вы говорили про обман, потом про смерть, неделю назад про паладинов, воинов, друидов Сильвануса…
— Про курицу, — перебил Лимстим и бзданул. Все засмеялись.
Но смех оборвался. Он положил обглоданную ножку, вытер жирные руки о рясу и медленно поднял голову. Глаза стали маслянистыми, как два пруда стоячей воды.
— Домен, говоришь? Хочешь знать мой домен, оболтус?
Он запустил руку в складки рясы и достал оттуда не ритуальный кинжал, не череп, не амулет. Он достал окровавленный говяжий анус, из которого выпала обыкновенная игральная кость. Шестигранник.
— Сайрик — в кости. Обман — в кости. Смерть? — он подкинул кость в воздух, поймал и сжал в кулаке. — Тоже в кости.
А потом он взбесился.
— МОЙ ДОМЕН? — заорал Лимстим Питон так, что студенты попятились. — ДА ПОШЁЛ ТЫ В ПЕКЛО! Я жрец девятого круга, а вы меня спрашиваете про ДОМЕН?!
Он схватил первую попавшуюся кость — от той самой курицы — и швырнул её в лоб послушнику. Та отскочила от лба с сухим стуком.
— Не нравится? А вот так тебе! ТРЕПЕЩИТЕ! ТРЕПЕЩИТЕ, НАСЕКОМЫЕ! ПАДИТЕ НИЦ!
Следующей в полете была игральная кость. Потом — говяжий анус. Потом он, не глядя, запустил в толпу кружкой — эль разлетелся веером по стенам, глиняные черепки взвизгнули, студенты заверещали.
— Срыгнули отсюда! — рычал Лимстим, вскакивая на ноги. — В МОНАСТЫРЬ! НА МОЛИТВЫ! ЗА БЕЗВОЗМЕЗДНОЕ ПОСЛУШАНИЕ! И ЧТОБ Я ВАС НЕ ВИДЕЛ ДО ОБЕДА!
Студенты вылетели стрелой. Дверь трапезной хлопнула так, что с полки упал горшок с гречневой кашей.
И остался Лимстим Питон. Один. В пустой трапезной. С разбитой кружкой.
Он вздохнул.
Вернулся к жареной курице.
Откусил.
— …вкусная, зараза, — сказал он тихо. И никому, потому что никого уже не было. — Хоть какое-то утешение от этого проклятого жречества.
За окном серебряный месяц смотрел в упор. Это укор от Селунэ? Или просто Луна? Лимстим не знал. И знать не хотел.
Он хотел ещё курицу.
И эль.
А домены… домены...
В дверь постучали.
— НЕТ, Я НЕ ПРОВЕДУЮ ПОСЛЕ ОБЕДА!!! — заорал Лимстим, не оборачиваясь.
За дверью было тихо.
Потом тихо ушли.
А Лимстим Питон доел курицу, вытер руки о скатерть и уснул прямо за столом. Под ухо ему вздыхала пустая кружка, и пахло от жреца чесноком, страхом и очень далёкой, почти забытой добротой.
— Обман, — голос его стал тягучим, как патока. — Это не просто ложь, болваны. Это искусство. Искусство притворства. Высшей магии быть тем, кем ты не являешься.
Он набросил на плечи мантию — простой серый плащ, но в его руках ткань заструилась, меняя цвет. Серебряный. Чёрный. Багровый. Алый. Капюшон скользнул на лицо — и в следующую секунду Лимстим Питон исчез.
Студенты ахнули.
Потом он появился — за спиной у самого робкого послушника, положив руку на его плечо. В пальцах блеснул серп, которого секунду назад не было. Мастер-Ассасин. Призрак. Оскопитель.
— Маска учит: никто не ждёт удара с заду, — влажно прошептал Лимстим Питон прямо на ухо бедняге, и послушник побледнел. — Сайрик учит: даже сама истина — величайшая ложь. А мы? Мы просто служим.
Он отпустил замершего юношу, скинул капюшон, и лицо его вновь стало добродушным — как у дядюшки, что потчует племянников пряниками. Но глаза остались колючими.
— Ладно. Хватит прыгать.
Лимстим Питон прошёлся по скрипучему полу, и с каждым его шагом доски вздыхали всё глубже, свет в зале тускнел, тени на стенах начинали шевелиться. Свечи приобрели ужасающий изумрудный свет.
— Домен Смерти, — сказал он мерзопакостным голосом. — Никто не любит некромантов. Особенно если вы — колдун, еретик, вежливец зловонья, мрачный жнец.
Он щёлкнул пальцами. Из-под пола выползла иссохшая кисть, схватила упавший пергамент и втянулась обратно.
— Келемвор нас ненавидит, — продолжил Лимстим, поправляя рясу. — И правильно делает. Потому что мы берём то, что принадлежит ему, и делаем это… своим. Мистра дала магию — а мы через неё душу из тела вынимаем. Сильванус дал природу — а мы её гниём, удобряем. Вам нравятся розы? А я на них... Ведь я сама....
Вдруг, Лимстим Питон замер. Вздохнул. Прошёлся ещё раз. Потом остановился.
— А знаете, что мне надоело? — спросил он тоскливо. — Всё.
Он махнул рукой, будто отгонял муху.
— Некроманты, ассасиновы интенсивы, Прыжки по балкам. Зловещие шептуны по ночам… И я не про пердёж. Честно? Хочется просто поесть. Нормальной еды. Курочки жареной. С хрустящей корочкой. И запить. Желательно не кровью девственницы, а нормальным светлым, добрым элем.
И Лимстим Питон, не попрощавшись, вышел. Вышел быстро. Почти побежал. Ряса хлопала по ногам.
В трапезной было тихо и пахло чесноком.
Лимстим сидел в углу за грубым деревянным столом, обеими руками держа куриную ножку. Кожа на ней была золотистой, жир стекал по пальцам, и жрец периодически облизывал их с неприличным наслаждением. Перед ним стояла кружка — не чарка, не бокал, а полноценная глиняная кружка, из которой обычно пьют дворфы. Пена свисала с края как подбородок старого волшебника.
— Мутсера Лимстим Питон, — раздалось за спиной.
Он не обернулся. Хрустнула косточка.
— Мутсера Лимстим Питон, вы не закончили. Вы ушли посреди лекции... Ваша проповедь....
— А мне проповедь надоела, — пробубнил жрец с набитым ртом. — Садитесь, если хотите. Я тут вкусное нашёл.
Трое самых настойчивых студентов сели напротив. Один из них — тот самый робкий послушник — промямлил:
— Уважаемый Лимстим Питон… скажите, а вот какой у вас домен? Ну… настоящий? Потому что вы говорили про обман, потом про смерть, неделю назад про паладинов, воинов, друидов Сильвануса…
— Про курицу, — перебил Лимстим и бзданул. Все засмеялись.
Но смех оборвался. Он положил обглоданную ножку, вытер жирные руки о рясу и медленно поднял голову. Глаза стали маслянистыми, как два пруда стоячей воды.
— Домен, говоришь? Хочешь знать мой домен, оболтус?
Он запустил руку в складки рясы и достал оттуда не ритуальный кинжал, не череп, не амулет. Он достал окровавленный говяжий анус, из которого выпала обыкновенная игральная кость. Шестигранник.
— Сайрик — в кости. Обман — в кости. Смерть? — он подкинул кость в воздух, поймал и сжал в кулаке. — Тоже в кости.
А потом он взбесился.
— МОЙ ДОМЕН? — заорал Лимстим Питон так, что студенты попятились. — ДА ПОШЁЛ ТЫ В ПЕКЛО! Я жрец девятого круга, а вы меня спрашиваете про ДОМЕН?!
Он схватил первую попавшуюся кость — от той самой курицы — и швырнул её в лоб послушнику. Та отскочила от лба с сухим стуком.
— Не нравится? А вот так тебе! ТРЕПЕЩИТЕ! ТРЕПЕЩИТЕ, НАСЕКОМЫЕ! ПАДИТЕ НИЦ!
Следующей в полете была игральная кость. Потом — говяжий анус. Потом он, не глядя, запустил в толпу кружкой — эль разлетелся веером по стенам, глиняные черепки взвизгнули, студенты заверещали.
— Срыгнули отсюда! — рычал Лимстим, вскакивая на ноги. — В МОНАСТЫРЬ! НА МОЛИТВЫ! ЗА БЕЗВОЗМЕЗДНОЕ ПОСЛУШАНИЕ! И ЧТОБ Я ВАС НЕ ВИДЕЛ ДО ОБЕДА!
Студенты вылетели стрелой. Дверь трапезной хлопнула так, что с полки упал горшок с гречневой кашей.
И остался Лимстим Питон. Один. В пустой трапезной. С разбитой кружкой.
Он вздохнул.
Вернулся к жареной курице.
Откусил.
— …вкусная, зараза, — сказал он тихо. И никому, потому что никого уже не было. — Хоть какое-то утешение от этого проклятого жречества.
За окном серебряный месяц смотрел в упор. Это укор от Селунэ? Или просто Луна? Лимстим не знал. И знать не хотел.
Он хотел ещё курицу.
И эль.
А домены… домены...
В дверь постучали.
— НЕТ, Я НЕ ПРОВЕДУЮ ПОСЛЕ ОБЕДА!!! — заорал Лимстим, не оборачиваясь.
За дверью было тихо.
Потом тихо ушли.
А Лимстим Питон доел курицу, вытер руки о скатерть и уснул прямо за столом. Под ухо ему вздыхала пустая кружка, и пахло от жреца чесноком, страхом и очень далёкой, почти забытой добротой.
— Ты жрец? Тебе конец. — Лимстим Питон расхаживал по скрипучему деревянному полу Аббатства Североземья в Невервинтере. Духовная семинария недавно закончила набор, и юные жрецы с трепетом внемали речам опытного жреца. Лимстим Питон пояснял за домен.
— Обман, — голос его стал тягучим, как патока. — Это не просто ложь, болваны. Это искусство. Искусство притворства. Высшей магии быть тем, кем ты не являешься.
Он набросил на плечи мантию — простой серый плащ, но в его руках ткань заструилась, меняя цвет. Серебряный. Чёрный. Багровый. Алый. Капюшон скользнул на лицо — и в следующую секунду Лимстим Питон исчез.
Студенты ахнули.
Потом он появился — за спиной у самого робкого послушника, положив руку на его плечо. В пальцах блеснул серп, которого секунду назад не было. Мастер-Ассасин. Призрак. Оскопитель.
— Маска учит: никто не ждёт удара с заду, — влажно прошептал Лимстим Питон прямо на ухо бедняге, и послушник побледнел. — Сайрик учит: даже сама истина — величайшая ложь. А мы? Мы просто служим.
Он отпустил замершего юношу, скинул капюшон, и лицо его вновь стало добродушным — как у дядюшки, что потчует племянников пряниками. Но глаза остались колючими.
— Ладно. Хватит прыгать.
Лимстим Питон прошёлся по скрипучему полу, и с каждым его шагом доски вздыхали всё глубже, свет в зале тускнел, тени на стенах начинали шевелиться. Свечи приобрели ужасающий изумрудный свет.
— Домен Смерти, — сказал он мерзопакостным голосом. — Никто не любит некромантов. Особенно если вы — колдун, еретик, вежливец зловонья, мрачный жнец.
Он щёлкнул пальцами. Из-под пола выползла иссохшая кисть, схватила упавший пергамент и втянулась обратно.
— Келемвор нас ненавидит, — продолжил Лимстим, поправляя рясу. — И правильно делает. Потому что мы берём то, что принадлежит ему, и делаем это… своим. Мистра дала магию — а мы через неё душу из тела вынимаем. Сильванус дал природу — а мы её гниём, удобряем. Вам нравятся розы? А я на них... Ведь я сама....
Вдруг, Лимстим Питон замер. Вздохнул. Прошёлся ещё раз. Потом остановился.
— А знаете, что мне надоело? — спросил он тоскливо. — Всё.
Он махнул рукой, будто отгонял муху.
— Некроманты, ассасиновы интенсивы, Прыжки по балкам. Зловещие шептуны по ночам… И я не про пердёж. Честно? Хочется просто поесть. Нормальной еды. Курочки жареной. С хрустящей корочкой. И запить. Желательно не кровью девственницы, а нормальным светлым, добрым элем.
И Лимстим Питон, не попрощавшись, вышел. Вышел быстро. Почти побежал. Ряса хлопала по ногам.
В трапезной было тихо и пахло чесноком.
Лимстим сидел в углу за грубым деревянным столом, обеими руками держа куриную ножку. Кожа на ней была золотистой, жир стекал по пальцам, и жрец периодически облизывал их с неприличным наслаждением. Перед ним стояла кружка — не чарка, не бокал, а полноценная глиняная кружка, из которой обычно пьют дворфы. Пена свисала с края как подбородок старого волшебника.
— Мутсера Лимстим Питон, — раздалось за спиной.
Он не обернулся. Хрустнула косточка.
— Мутсера Лимстим Питон, вы не закончили. Вы ушли посреди лекции... Ваша проповедь....
— А мне проповедь надоела, — пробубнил жрец с набитым ртом. — Садитесь, если хотите. Я тут вкусное нашёл.
Трое самых настойчивых студентов сели напротив. Один из них — тот самый робкий послушник — промямлил:
— Уважаемый Лимстим Питон… скажите, а вот какой у вас домен? Ну… настоящий? Потому что вы говорили про обман, потом про смерть, неделю назад про паладинов, воинов, друидов Сильвануса…
— Про курицу, — перебил Лимстим и бзданул. Все засмеялись.
Но смех оборвался. Он положил обглоданную ножку, вытер жирные руки о рясу и медленно поднял голову. Глаза стали маслянистыми, как два пруда стоячей воды.
— Домен, говоришь? Хочешь знать мой домен, оболтус?
Он запустил руку в складки рясы и достал оттуда не ритуальный кинжал, не череп, не амулет. Он достал окровавленный говяжий анус, из которого выпала обыкновенная игральная кость. Шестигранник.
— Сайрик — в кости. Обман — в кости. Смерть? — он подкинул кость в воздух, поймал и сжал в кулаке. — Тоже в кости.
А потом он взбесился.
— МОЙ ДОМЕН? — заорал Лимстим Питон так, что студенты попятились. — ДА ПОШЁЛ ТЫ В ПЕКЛО! Я жрец девятого круга, а вы меня спрашиваете про ДОМЕН?!
Он схватил первую попавшуюся кость — от той самой курицы — и швырнул её в лоб послушнику. Та отскочила от лба с сухим стуком.
— Не нравится? А вот так тебе! ТРЕПЕЩИТЕ! ТРЕПЕЩИТЕ, НАСЕКОМЫЕ! ПАДИТЕ НИЦ!
Следующей в полете была игральная кость. Потом — говяжий анус. Потом он, не глядя, запустил в толпу кружкой — эль разлетелся веером по стенам, глиняные черепки взвизгнули, студенты заверещали.
— Срыгнули отсюда! — рычал Лимстим, вскакивая на ноги. — В МОНАСТЫРЬ! НА МОЛИТВЫ! ЗА БЕЗВОЗМЕЗДНОЕ ПОСЛУШАНИЕ! И ЧТОБ Я ВАС НЕ ВИДЕЛ ДО ОБЕДА!
Студенты вылетели стрелой. Дверь трапезной хлопнула так, что с полки упал горшок с гречневой кашей.
И остался Лимстим Питон. Один. В пустой трапезной. С разбитой кружкой.
Он вздохнул.
Вернулся к жареной курице.
Откусил.
— …вкусная, зараза, — сказал он тихо. И никому, потому что никого уже не было. — Хоть какое-то утешение от этого проклятого жречества.
За окном серебряный месяц смотрел в упор. Это укор от Селунэ? Или просто Луна? Лимстим не знал. И знать не хотел.
Он хотел ещё курицу.
И эль.
А домены… домены...
В дверь постучали.
— НЕТ, Я НЕ ПРОВЕДУЮ ПОСЛЕ ОБЕДА!!! — заорал Лимстим, не оборачиваясь.
За дверью было тихо.
Потом тихо ушли.
А Лимстим Питон доел курицу, вытер руки о скатерть и уснул прямо за столом. Под ухо ему вздыхала пустая кружка, и пахло от жреца чесноком, страхом и очень далёкой, почти забытой добротой.
— Обман, — голос его стал тягучим, как патока. — Это не просто ложь, болваны. Это искусство. Искусство притворства. Высшей магии быть тем, кем ты не являешься.
Он набросил на плечи мантию — простой серый плащ, но в его руках ткань заструилась, меняя цвет. Серебряный. Чёрный. Багровый. Алый. Капюшон скользнул на лицо — и в следующую секунду Лимстим Питон исчез.
Студенты ахнули.
Потом он появился — за спиной у самого робкого послушника, положив руку на его плечо. В пальцах блеснул серп, которого секунду назад не было. Мастер-Ассасин. Призрак. Оскопитель.
— Маска учит: никто не ждёт удара с заду, — влажно прошептал Лимстим Питон прямо на ухо бедняге, и послушник побледнел. — Сайрик учит: даже сама истина — величайшая ложь. А мы? Мы просто служим.
Он отпустил замершего юношу, скинул капюшон, и лицо его вновь стало добродушным — как у дядюшки, что потчует племянников пряниками. Но глаза остались колючими.
— Ладно. Хватит прыгать.
Лимстим Питон прошёлся по скрипучему полу, и с каждым его шагом доски вздыхали всё глубже, свет в зале тускнел, тени на стенах начинали шевелиться. Свечи приобрели ужасающий изумрудный свет.
— Домен Смерти, — сказал он мерзопакостным голосом. — Никто не любит некромантов. Особенно если вы — колдун, еретик, вежливец зловонья, мрачный жнец.
Он щёлкнул пальцами. Из-под пола выползла иссохшая кисть, схватила упавший пергамент и втянулась обратно.
— Келемвор нас ненавидит, — продолжил Лимстим, поправляя рясу. — И правильно делает. Потому что мы берём то, что принадлежит ему, и делаем это… своим. Мистра дала магию — а мы через неё душу из тела вынимаем. Сильванус дал природу — а мы её гниём, удобряем. Вам нравятся розы? А я на них... Ведь я сама....
Вдруг, Лимстим Питон замер. Вздохнул. Прошёлся ещё раз. Потом остановился.
— А знаете, что мне надоело? — спросил он тоскливо. — Всё.
Он махнул рукой, будто отгонял муху.
— Некроманты, ассасиновы интенсивы, Прыжки по балкам. Зловещие шептуны по ночам… И я не про пердёж. Честно? Хочется просто поесть. Нормальной еды. Курочки жареной. С хрустящей корочкой. И запить. Желательно не кровью девственницы, а нормальным светлым, добрым элем.
И Лимстим Питон, не попрощавшись, вышел. Вышел быстро. Почти побежал. Ряса хлопала по ногам.
В трапезной было тихо и пахло чесноком.
Лимстим сидел в углу за грубым деревянным столом, обеими руками держа куриную ножку. Кожа на ней была золотистой, жир стекал по пальцам, и жрец периодически облизывал их с неприличным наслаждением. Перед ним стояла кружка — не чарка, не бокал, а полноценная глиняная кружка, из которой обычно пьют дворфы. Пена свисала с края как подбородок старого волшебника.
— Мутсера Лимстим Питон, — раздалось за спиной.
Он не обернулся. Хрустнула косточка.
— Мутсера Лимстим Питон, вы не закончили. Вы ушли посреди лекции... Ваша проповедь....
— А мне проповедь надоела, — пробубнил жрец с набитым ртом. — Садитесь, если хотите. Я тут вкусное нашёл.
Трое самых настойчивых студентов сели напротив. Один из них — тот самый робкий послушник — промямлил:
— Уважаемый Лимстим Питон… скажите, а вот какой у вас домен? Ну… настоящий? Потому что вы говорили про обман, потом про смерть, неделю назад про паладинов, воинов, друидов Сильвануса…
— Про курицу, — перебил Лимстим и бзданул. Все засмеялись.
Но смех оборвался. Он положил обглоданную ножку, вытер жирные руки о рясу и медленно поднял голову. Глаза стали маслянистыми, как два пруда стоячей воды.
— Домен, говоришь? Хочешь знать мой домен, оболтус?
Он запустил руку в складки рясы и достал оттуда не ритуальный кинжал, не череп, не амулет. Он достал окровавленный говяжий анус, из которого выпала обыкновенная игральная кость. Шестигранник.
— Сайрик — в кости. Обман — в кости. Смерть? — он подкинул кость в воздух, поймал и сжал в кулаке. — Тоже в кости.
А потом он взбесился.
— МОЙ ДОМЕН? — заорал Лимстим Питон так, что студенты попятились. — ДА ПОШЁЛ ТЫ В ПЕКЛО! Я жрец девятого круга, а вы меня спрашиваете про ДОМЕН?!
Он схватил первую попавшуюся кость — от той самой курицы — и швырнул её в лоб послушнику. Та отскочила от лба с сухим стуком.
— Не нравится? А вот так тебе! ТРЕПЕЩИТЕ! ТРЕПЕЩИТЕ, НАСЕКОМЫЕ! ПАДИТЕ НИЦ!
Следующей в полете была игральная кость. Потом — говяжий анус. Потом он, не глядя, запустил в толпу кружкой — эль разлетелся веером по стенам, глиняные черепки взвизгнули, студенты заверещали.
— Срыгнули отсюда! — рычал Лимстим, вскакивая на ноги. — В МОНАСТЫРЬ! НА МОЛИТВЫ! ЗА БЕЗВОЗМЕЗДНОЕ ПОСЛУШАНИЕ! И ЧТОБ Я ВАС НЕ ВИДЕЛ ДО ОБЕДА!
Студенты вылетели стрелой. Дверь трапезной хлопнула так, что с полки упал горшок с гречневой кашей.
И остался Лимстим Питон. Один. В пустой трапезной. С разбитой кружкой.
Он вздохнул.
Вернулся к жареной курице.
Откусил.
— …вкусная, зараза, — сказал он тихо. И никому, потому что никого уже не было. — Хоть какое-то утешение от этого проклятого жречества.
За окном серебряный месяц смотрел в упор. Это укор от Селунэ? Или просто Луна? Лимстим не знал. И знать не хотел.
Он хотел ещё курицу.
И эль.
А домены… домены...
В дверь постучали.
— НЕТ, Я НЕ ПРОВЕДУЮ ПОСЛЕ ОБЕДА!!! — заорал Лимстим, не оборачиваясь.
За дверью было тихо.
Потом тихо ушли.
А Лимстим Питон доел курицу, вытер руки о скатерть и уснул прямо за столом. Под ухо ему вздыхала пустая кружка, и пахло от жреца чесноком, страхом и очень далёкой, почти забытой добротой.
Достойная работа над формой. Нрв.