Зрение мучило меня. Подобно лживому демону, оно врет, врет, беспрестанно врет о каждой вещи, на какую не посмотрю. Оно в зловещем сговоре с подушечками пальцев и со слухом. Они ополчились против меня и зачем-то обманывают. Не ясно, на кой черт я устроен так, что между мной и миром стоит столь несуразный и лживый посредник. Я почувствовал это давно, еще в детстве. И чем дольше жил, тем плотнее становилась ложь восприятия, тем плотнее и отчужденнее становилось само восприятие. Дожил даже до того, что смотрясь в зеркало, я ясно осознавал, что глазами моими на меня смотрит зловеще-молчащий другой, другой, но не я. И смотрит он столь тихо и хитро, что легко может показаться, что его и вовсе нет. Но передо мной он нагло показался – уж слишком вопиюще он молчал.
А ведь я всего лишь хотел быть обычным человеком. Заурядность никогда не казалась мне пороком. Тишина и уют, никакой вражды и страха. Но вместо этого мое тело бессмысленно смешали с демоном-обманщиком!
Ложь восприятия стала столь невыносима, столь гадка, что я оскопил свое зрение бритвой, уши залил воском и кожу содрал с рук. Но лжец на том не успокоился. Вместо того, чтобы уйти и оставить меня наедине с миром, он надел маску глухой тьмы и обжигающей боли. Тупая чернота, поглощавшая мое зрение, и оглушающая плоть боль были так невыносимы, что только о них я и думал, думал непрестанно. И тогда я осознал, что лжец оказался ко мне ближе, чем я думал. Лжец не только нагло зрел, слушал и осязал. Он еще и мыслил.
От этого мне стало еще гаже, так гадко, что даже невыносимо. Поэтому я тут же решил действовать.
Ну почему я не могу быть просто человеком, а еще лучше слепой, ненасытной инфузорией! Обязательно было селить меня наедине с полчищем бесов! Имя этой своре легион, и их много, а я-то, я-то один. В теле этом, помимо меня, засели лишние боги, и они издеваются надо мной…
Упершись руками об что-то плотное, стену, пол или потолок (а вдруг!), я размозжил об это голову, как кружку об небо. Но лжец не замолк, лишь стал наглее врать мне болью. Я стал биться головою, раз за разом, пока белый шум постепенно разбухавший, наконец, не лопнул.
Из разбитой черепушки моей вывалились рыхлые багрово-черные комки мыслей. Кажись, тело мое рухнуло, рот заполонила черно-каменная рвота, а боль медленно стала затихать, умаляясь до лопнувшего комариного писка.
Я как будто бы оказался в невесомом пространстве, черном и холодном. Но что самое страшное, я продолжил мыслить.
Кто я теперь? Был ли я хоть когда-нибудь человеком? Было ли во мне хоть что-нибудь человеческое?