>>3992356
Что, всратолиция уже устала бунтовать против родительского колбасного авторитета и прибежала на задних лапках просить прощения? Ачотак? Птичек и сопельки обсуждать неинтересно? Бедный Сергуня, уже раз десятый на те же грабли наступает. Надеюсь, не нажрётся сегодня сильней обычного и не залезет в петлю с пьяных глаз.
>>3992358
Это и есть спортпит по-таганрогски. Берёшь куриную грудку, панируешь безглютеновой безуглеводной мукой, кладёшь в сковородку и тушишь в рапсовом масле до черноватых корочек. На выходе не какая-то мучная жареная фигня иж фритюра, а здоровое блюдо. Ещё можешь картошку порезать брусами и потушить в масле, тоже выйдет спортпит, здоровая альтернатива богомерзкой картошке фри.
>>3992369

>переходов через ноль

Ты можешь хоть обдрочиться на ети переходы через ноль, но плитка в Ростове и местами на Тверской была местами выбита уже в октябре, друк. И сколы всюду у плиток и бордюров ещё пока от них не перестало пахнуть сыростью свежего стройматериала у вас из-за температур? И выпрыгивает местами плитка из-за тесператур, а не из-за того, что таджики выпиливают кдинья из осколков и забивают ими угловые отверстия неправильных форм создавая давление, при том ято по технологии она должна слегка плавать? И как там конкретно в Ростове с температурами? Холодней чем в Финляндии или Эстонии, где брусчатка местами уже веками лежит? Или у дидов в 18 веке были гидравлические трамбовалки, отвод грунтовых вод перед строительством, армированный цементный раствор?
И я ещё из Ростова доставлял фотки, где крупным планом было видно провалившиеся в водоотводы решётки, а сами вожоотводы были полностью забиты грязью. Это климат или потому что они сэкономили/спиздили/не рассчитали окончаний и сделали тротуар ниже уровня клумб?
И исчо, ты с температурой драматизируешь. У вас не настолько сильно холодней на самом деле. Главный пиздетс имхо в количестве осадков зимой и в отсутствии солнца подолгу. Это хреново, очень хреново влияет на самочувствие (по крайней мере с непривычки), но на плитку едва ли. А переходов через минус у нас похоже намного больше, ведь зимой постоянно днём лёгкий плюс, а ночью минус. У вас жи мороз с ноября почти всегда, я только одну мощную оттепель после холодов запомнил. Низкое качество работ, несоблюдение технологий, вот в чём дело.
Да, стадион Зенита тоже построили на болотистом острове и забивали для устойчивости хуеву тучу свай, что значительно удорожило объект, а у других тпкого гемора не было. Но не из-за этого у самого дорогого спортивного сооружения в истории человечества на первом официалтном матче не сомкнулась раздвижная крыша. нагугли видео, это весело. Сроки перенесличь на 6 лет, смета увеличилась по рвзным данным в 6-9 раз, и тут на крышу залезают таджики с брезентом и бегают закрывают дырки, вот умора!

>хвастаться

Дык я же пародирую человека-пародию. Верни медаль за схватывание ссарказма налету назад на полочку.

>>3993945
Граф Звенигородцев проснулся в своём роскошном особняке, отделанном инкрустацией, и сладко потянулся. Позвонил…

— Вот что… — сказал он вошедшему камердинеру. — Приготовь мне самое дорогое шёлковое бельё и платье от английского портного… Я через часть поеду в баню. Никогда не был в бане — посмотрю, что это такое.

Прислуга в доме графа была вышколена удивительно: камердинер действительно пошёл и сделал всё так, как приказал граф.

Через час граф Звенигородцев вышел из своего роскошного особняка и, вскочив в дорогой, отделанный инкрустацией автомобиль, крикнул шофёру:

— В самые лучшие бани! В дворянские!!

Облака пара застилали глаза… Мелькали голые тела, слышался плеск горячей воды, гоготанье… Брезгливо посматривая на эту неприглядную картину, граф лежал на скамье и морщился, когда высокий долговязый парень слишком сильно тёр ему шею.

Этот долговязый парень давно уже не нравился графу своей непринуждённостью и фамильярным обращением. Он хватал графа за руки, за ноги, мылил ему голову и часто выкрикивал какое-то непонятное слово «эх-ма!».

— Боже ты мой! — думал граф. — Где этот человек получил воспитание?.. Прямо-таки ужасно.

Мытьё подходило уже к концу. Граф предполагал сейчас же встать и, даже не поклонившись долговязому человеку, уйти, чтобы этим подчеркнуть в деликатной форме своё неудовольствие. Уже граф, поддерживаемый парнем, поднялся со скамьи… Уже он, окаченный горячей водой, взмахнул руками и отряхнул миллион светлых брызг… Уже… Как вдруг произошло что-то до того тяжёлое, до того кошмарное — чего не могло бы предположить самое разнузданное воображение: парень неожиданно изловчился и, хлопнув графа по белой изящной спине, с хладнокровием истого бретёра сказал:

— Будьте здоровы!

Граф вздрогнул, как благородный конь, которому вонзили в бока шпоры, повернул своё исковерканное гневом лицо и грозно вскричал:

— Эт…то что такое?!

— Будьте здоровы, говорю, ваше сиятельство! — повторил негодяй, делая иронический поклон.

— А-а, негодный… Зная, кто я такой, ты позволяешь себе то, что смывается только кровью?!! Я не убиваю тебя, как собаку, только потому…

И сделав над собой страшное усилие, граф отчеканил более спокойным голосом:

— Милостивый государь! Завтра мои свидетели будут у вас. Ваше имя?

— Алёша, ваше сиятельство. Так пусть меня и спросят, если помыться али что. В это время я завсегда тут. На чаёк бы с вас.

Эта убийственная ирония, это последнее оскорбление уже не произвело на графа никакого впечатления… Он молча повернулся и вышел в предбанник. Вызов был сделан, и всё неприличие и бестактность противника не могли задеть теперь графа.

Сжав губы и нахмурившись, граф быстро оделся, вышел, вскочил в свой элегантный автомобиль и помчался к своему другу барону Сержу фон Шмиту.

Барон фон Шмит тоже жил в богатом особняке, отделанном морёным дубом и бронзой.

— Серж, — с наружным спокойствием сказал граф, хотя подёргивание губ выдавало его внутреннее волнение. — Серж! Я сегодня был оскорблён самым тяжёлым образом и вызвал оскорбителя на дуэль. Ты будешь моим секундантом?

— Буду.

Граф рассказал всё происшедшее барону, который молча выслушал его и потом спросил:

— Слушай… А вдруг он не дворянин?

Граф похолодел.

— Неужели… Ты думаешь…

— Весьма возможно… Тогда ясно — тебе с ним драться нельзя.

— Боже! Но что же мне делать?!

— Видишь ли… если он не дворянин — тебе нужно было сейчас же после нанесения оскорбления выхватить шпагу и убить подлого хама на месте, как бешеную собаку…

— Что ты такое говоришь: выхватить шпагу! Откуда же её выхватить, если я был совершенно голый? Да если бы я был одет — не могу же я носить шпагу при сюртуке от лучшего английского портного?

— Тебе нужно было задушить его голыми руками, как собаку.

— О, Господи! — застонал граф, хватаясь за голову холёными руками. — Но, может быть, он — дворянин? Ведь бани-то дворянские?

— Будем надеяться, мой бедный друг, — качая головой, прошептал барон.

На другой день барон поехал по данному графом адресу, нашёл оскорбителя и, сухо поздоровавшись, имел с ним долгий горячий разговор.

Когда он возвращался в свой особняк к ожидавшему его графу, лицо его было сурово, губы сжаты, а брови нахмурены.

Он легко взбежал по лестнице, остановился на секунду у дверей своего роскошного кабинета морёного дуба, пригладил волосы и с холодным лицом вошёл…

— Ну, что?! — бросился к нему граф, протягивая трепещущие руки.

Барон отстранил его руки, свои засунул в карманы и медленно отчеканил:

— Вы получили оскорбление действием от наглого мещанина и не сделали того, что должен был сделать человек вашего происхождения: не убили, его, как собаку.

— Он мещанин?! — болезненно вскричал граф, закрывая лицо руками.

— Да-с! Мещанин… И трус, вдобавок. По крайней мере, он сейчас же испугался, струсил и стал просить извинения. Говорил, что у них такой обычай — хлопнуть по спине на прощанье… Вы не убили его, как собаку, на вашей спине ещё горит оскорбительный удар… Граф! Прошу оставить мой дом… Не считайте больше меня своим другом. Я не могу протянуть руки опозоренному человеку.

Граф застонал, схватился изящными руками за голову и, не оправдываясь, выбежал из кабинета…

Он долго бродил по городу, потрясённый, уничтоженный, с искажённым горем и страданием лицом. Запёкшиеся губы шептали:

— За что? За что на меня это обрушилось?

Потом его потянуло к людям.

Он кликнул извозчика и велел ехать в роскошный особняк княгини Р.

…Лакей, одетый в дорогую ливрею, расшитую золотом и инкрустацией, преградил ему путь.

— Не принимают!

Граф удивился.

— Как не принимают? Сегодня же приёмный день?

— Да-с, — нагло сказал сытый лакей, перебирая инкрустации на своей ливрее. — Приёмный день, но вас не приказано принимать.

Граф застонал.

— Вот что, голубчик. На тебе сто рублей — только скажи мне правду: барон фон Шмит был сейчас у вас?

— И сейчас сидят, — осклабился лакей. — Эх, ваше сиятельство… Нешто можно так? Нужно было убить его, как собаку!.. А ещё дворяне…

— И этот знает, — болезненно улыбнулся граф, вскочил на извозчика и, взглянув на свои золотые часы с инкрустацией, крикнул извозчику:

— К невесте!

Невеста графа, княжна Нелли Глинская, жила с родителями в изящном особняке и очень любила графа.

— Нелли, — шептал граф, подгоняя извозчика. — Милая Нелли… Только ты меня поймёшь, не осудишь…

Он подъехал к воротам изящного особняка князей Глинских и радостно вскрикнул: из ворот как раз выходила Нелли.

— Нелли! Нелли! — крикнул граф гармоничным голосом. — Нелли!..

Невеста радостно вскрикнула, но сейчас же отступила и, подняв руки на уровень лица, пролепетала:

— Нет, нет… не подходите ко мне… я не могу быть вашей…

— Нелли?!! Почему?!!

Она сказала дрожащими губами:

— Я могла принадлежать чистому, незапятнанному человеку, но вам… на теле которого горит несмываемое оскорбление… Не оправдывайтесь! Барон мне всё рассказал…

— Нелли! Нелли!! Пойми меня… Что же я мог сделать?!

— Что? Вы должны были выхватить шпагу и заколоть оскорбителя, как бешеную собаку!!

— Нелли!! Какую шпагу? Я ведь был совсем… без всего…

С криком ужаса и возмущения закрыла ручками пылающее лицо Нелли и — скрылась в воротах.

— Один… — с горькой улыбкой прошептал граф. — Всеми брошенный, оставленный, презираемый… Кровно оскорблённый…

На лице его засияла решимость.

Пробила полночь… Роскошный особняк графа Звенигородцева был погружён в сон, кроме самого графа. Он сидел за старинным письменным столом, украшенным инкрустацией, и что-то писал… На губах его блуждала усталая улыбка…

— Нелли, — шептал он. — Нелли… Может быть, сейчас ты поймёшь меня и… простишь!

Он заклеил письмо, запечатал его изящной золотой печатью и поднёс руку с револьвером к виску… Грянул выстрел… Граф, как сноп, рухнул на ковёр, сжимая в руках дорогой револьвер с инкрустацией…