>>9047
Андрюшечка, мы вгляделись и нашли много общего:

КУПЕЛЬ КРОВНОГО СМЕШЕНИЯ

В ту самую баню, где Елизаров уже оприходовал партию пердежей, ввалился Андрей Аствацатуров. Он был тощ, бледен и кутался в клетчатый плед поверх расшитого рижского халата. Глаза его, обведённые синевой хронической бессонницы, искали в пространстве ментальную опору.

— Михаил, — промолвил Аствацатуров голосом, похожим на скрип старой виолончели, — я слышал, у тебя сегодня фактурный выход. Духовный, мать твою, пердёж. А у меня, блядь, запор цитат. Шестой день не могу выпустить ни одной приличной сноски к Набокову. Всё застряло в сигмовидной кишке, как метафора без привязки к тексту.

Елизаров, развалившийся на лавке, одобрительно крякнул и поманил конкурента жирным пальцем.

— Подходи, Андрюха-филолог. У меня тут остался девятый пердеж — тематический, под названием «Реалист против Серебряного Века». Давай сольёмся, а? Я тебе — своего Баззо́рдо в задний проход, а ты мне — свой интеллектуальный кал. Поменяемся биосферой.

Аствацатуров поморщился, но в глазах его зажёгся азарт коллекционера.

— Это называется «купель взаимного оплодотворения через прямую кишку», — уточнил он, доставая серебряный клизматор с эмалевым наконечником. — Только чур, без мата, Миша. Ты свой овидий приглуши.

— Да без мату как без фактуры, — огрызнулся Елизаров, но полез в позу.

Началось действо, достойное кисти Босха. Елизаров, пыхтя как паровоз, произвёл на свет плотный, жирный поток с запахом жжёных перьев и калинового моста. Аствацатуров, зажав нос щипцами для сахара выдал тонкую, пронзительную струйку воздуха, которая отдавала кислым вином, табаком и лёгкой затхлостью пушкинского кабинета.

— О-о-о, — простонал Аствацатуров, когда потоки смешались в едином банном угаре. — Слышишь, Миша? Пахнет "Москвой — Петушками", но в переводе на латынь. Твой мужицкий дух окутал мою эстетическую тоску. Я сейчас кончу Введенским вперемешку с Хармсом! Это же ебаный оргазм текстур!

— А щас держи обратную волну! — заорал Елизаров, входя в раж.

Он схватил Аствацатурова за тощие плечи и прижал к своей медвежьей груди. Два писателя, два несовместимых алхимических реактора начали трудиться друг об друга телами, давясь паром и выкрикивая названия своих произведений вместо любовных признаний. Елизаров кряхтел как глиняный бык, высекая из пор Аствацатурова цитаты из Пастернака, а Аствацатуров, рыдая от смеси боли и восторга, вторил ему питерским матерком, замешанным на иврите и джазовых аккордах.

Их совокупление породило Третий Газ — неестественное вещество, которое не пахло ничем. Совершенный ноль. Абсолютная пустота, которая, тем не менее, читалась как самый страшный роман XX века, написанный белилами по чёрному.

— Гениально! — завопил Аствацатуров, вываливаясь из бани в снег. — В этом пердеже — я постиг русскую душу! Она не в мате, Миша, не в тоске, и не в «голубом сале». Она в щекочущем ощущении, что ты только что выебал собственную биографию кончиком собственного носа!

Елизаров молча налил ему ковш холодного кваса.

— Не, Андрюх, — выдал он наконец, икая и сладостно улыбаясь. — Ты всё-таки мужичонка Питерский. В тебе сидит гнильё больничное. А я — грунт. Нюхай, как мы теперь друг другом воняем. Это и есть наша сука-литература. Её не продать, ей только занюхивать, пока писатели не передохли.

И они сидели так, голые, мокрые, в обнимку на морозе. Елизаров пердел шолоховской целиной, Аствацатуров пердел мандельштамовским акмеизмом, а в воздухе между ними, дрожа, плавало Мутное ПердЭже — гибридное: Елизарово-Аствацатуровское.