Алина резко выдохнула, откинувшись на спинку кресла. На мониторе чат летел с обычной скоростью: «Алиночка, ты богиня!», «Алина, улыбнись!», «Когда будешь играть в дарксоулс?» — стандартный набор, от которого уже начинало подташнивать. Она провела ладонью по лицу и задержала взгляд на часах в углу экрана. До конца стрима ещё два с половиной часа.

Два с половиной часа ада. Два с половиной часа сидеть, улыбаться, делать вид, что ей интересно, в то время как мысли упорно стекались вниз, в пах, горячим, липким желанием. Она чувствовала, как нарастает внутри знакомое, тягучее напряжение, как дыхание становится чуть глубже, а кожа — более чувствительной к прикосновениям собственной одежды. Эта дурацкая футболка, это бельё, которое она надела сегодня «просто так» — узкие кружевные трусики, почти не скрывающие ничего, — всё это работало против неё.

— Господи, — прошептала она, вставая и делая вид, что тянется к бутылке с водой. — Ну почему именно сегодня?

Она снова посмотрела в чат. «Кисики» требовали продолжения. Они хотели её, её голоса, её улыбки. А она хотела — нет, она жаждала — совершенно другого. Она хотела, чтобы её схватили, чтобы её трахнули так, чтобы она забыла все эти никнеймы и донаты. Хотела чьих-то рук, чужого дыхания на своей шее, жёсткого, голодного движения внутри себя, которое сломало бы наконец эту проклятую маску «милой стримерши».

И тут её осенило. Алина нахмурилась, покусывая губу, а затем в её глазах загорелся тот самый огонёк, который всегда появлялся, когда она решалась на какую-нибудь авантюру. Она быстро закрыла чат, сделала паузу на стриме и нажала на микрофон, стараясь придать голосу максимально жалобную, болезненную интонацию.

— Ребята, — начала она, шмыгнув носом для убедительности. — Знаете… я, наверное, сегодня не смогу достримить. Мне что-то совсем плохо. Температура, голова болит… горло дерет. В общем, кажется, я заболела. Простите, мои хорошие, но мне нужно лечь. Отдыхайте и не болейте! Чмок!

Не дожидаясь ответной лавины «выздоравливай, Алиночка!» и прочих соплей, она вырубила стрим, погасила камеру и, сорвав с себя микрофон, со смехом упала на кровать.

— Гениально, — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Гениально и подло. Ах, простите меня, мои наивные «кисики».

Но чувство вины исчезло почти мгновенно, стоило ей открыть телефон и увидеть свежее уведомление в «Телеграме». Фото от Леондина: он сидит на своей стримерской кухне, в чёрной майке, с лёгкой небритостью, и эта его дурацкая причёска — светлые, выгоревшие на солнце волосы, падающие на лоб, — заставила Алину сглотнуть. Высокий, молодой, блондинистый. Леондин стримил «Osu!» — и боже, как же он умел управляться с этими своими быстрыми, длинными пальцами, которые так и летали по клавиатуре. Она несколько раз ловила себя на том, что смотрит не на игру, а на его руки. Его руки, его рост — он был почти на голову выше её, — и эти холодные, чуть высокомерные голубые глаза, которые наверняка так же холодно смотрели бы на неё сверху вниз в самый разгар страсти.

Алина набрала сообщение, пальцы дрожали от нетерпения: «Освободился? Я тут… заболела. Срочно нужен врач. Ты ведь умеешь лечить? Приедешь?»

Ответ пришёл через минуту. Короткий, до боли лаконичный: «Адрес».

Она сорвалась с места, не успев даже нормально переодеться. Накинула короткое платье — то самое, тёмно-вишнёвое, с глубоким вырезом, которое она купила, но так и не решалась надеть, — влетела в туфли на каблуках и, схватив ключи, выскочила в ночь. Летний воздух был тёплым и влажным, он облизывал её ноги, запястья, шею, и Алина чувствовала, как её возбуждение растекается по телу, смешиваясь с каждым выдохом. Она села в машину и, не глядя в зеркало заднего вида, рванула к нему.

Квартира Леондина находилась на окраине города, в старом панельном доме. Она поднялась на четвёртый этаж, чувствуя, как от каждого шага внутри неё разливается жар. Когда дверь открылась, её взгляд сразу же упал на него — высокий, широкий в плечах, он стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку, и лениво улыбался, рассматривая её с ног до головы.

— Заболела? — спросил он, и в его голосе слышалась насмешка. — Ты выглядишь цветущей.

Алина не стала ничего отвечать. Она шагнула вперёд, вжалась в него всем телом, обхватила руками его шею и впилась в его губы жадным, голодным поцелуем. Она чувствовала, как он напрягся на мгновение, а затем расслабился, подхватив её под ягодицы и приподнимая так легко, как будто она ничего не весила. Он закрыл дверь ногой и, не отрываясь от её губ, понёс её в комнату.

— Наглая, — прошептал он между поцелуями, когда она уже начала расстёгивать пуговицы его рубашки. — Сказала, что заболела, а сама…

— Заткнись, — выдохнула Алина, и это слово прозвучало не как грубость, а как мольба. — Хватит говорить. Трахни меня.

Он швырнул её на кровать, и Алина, хищно улыбнувшись, подтянулась на локтях, глядя на него снизу вверх. Леондин не торопился. Он снял с себя майку, и Алина жадно скользнула взглядом по его торсу, по плоскому, подтянутому животу, по загорелой коже, которая так контрастировала с её собственной бледностью. Он навис над ней, раздвинув её колени широкой ладонью, и стал медленно, мучительно медленно снимать с неё платье, оголяя сначала плечи, затем грудь, затем живот.

Алина извивалась под его пальцами, хватая его за руку, притягивая ближе, но он как будто дразнил её, не давая того, чего она так жаждала. Он провёл ладонью по её бедру, задирая трусики, а затем резко, одним движением, разорвал их, оставляя её совершенно нагой перед ним.

— Леондин, — простонала она, и имя его сорвалось с её губ как проклятие. — Пожалуйста.

Он нагнулся к её уху, и его дыхание обожгло кожу.

— Что? Ты же сама хотела. Твои «кисики» не знают, какая ты на самом деле грязная сучка, да?

Она не ответила. Она лишь закинула ноги ему на плечи, притягивая его к себе, впуская его внутрь одним резким, глубоким движением, и мир взорвался для неё разноцветными искрами. Всё, что было до этого — скучный стрим, приторные комплименты, духота комнаты — исчезло, смыто этим всепоглощающим ощущением наполненности, грубости, силы. Он двигался в ней ритмично, жёстко, и каждое движение отзывалось в ней глухим, утробным стоном, который она уже не пыталась сдерживать. Она вцепилась ногтями в его спину, чувствуя, как напряжение внутри неё нарастает до предела, и когда оргазм накрыл её, она закричала — громко, отчаянно, выплёскивая всю ту жажду, которая копилась в ней весь вечер.

Леондин кончил следом, тяжело выдохнув, и упал рядом с ней, закинув руку за голову. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Алина, всё ещё дрожа, прижалась к его плечу, обводя пальцем контуры его ключицы.

— Я больше не могу стримить, — прошептала она, улыбаясь в темноте. — Это была моя последняя трансляция. Всё, я ухожу в частную практику. Практику по… лечению.

Леондин хрипло засмеялся, и она почувствовала, как его рука сжала её талию, притягивая ближе.

— Тогда я запишусь к тебе на постоянной основе, — ответил он, и в его голосе слышалась лёгкая хрипотца, которая заставила её снова вздрогнуть. — Потому что ты, Алина, — опасный вирус. И я хочу им заразиться.

Алина подняла голову, заглядывая в его голубые глаза, в которых теперь уже не было холодности. В них горел тот же огонь, что и в ней. Июльская ночь за окном напомнила о себе лёгким дуновением ветра, и Алина улыбнулась, сжимая в объятиях этого блондинистого «осушника», который оказался именно тем лекарством, которое она искала.

Все персонажи выдуманы, все совпадения случайны.

(17.43) Я буду ждать.
(17.44) У меня стрим в 8. Я же делала анонс.
(17.44) Я буду ждать. Сегодня едем в Хогвартс.
(17.50) Ладно, я поняла.
*
На Москву надвигался какой-то редкий суперциклон, и люди, никогда не отвечающие за свои слова, которых в народе называют синоптиками, пугали население чуть ли не новым мировым потопом. Справедливости ради, в этот раз они не ошиблись. Ливень раздражённо стучал сотнями своих прозрачных пальцев в окно такси, будто бы требуя открыть дверь, чтобы утопить всё не только снаружи, но и внутри. Алина глядела в московский вечер сквозь мутную плёнку стекающей но окну воды, в которой все – от ярких неоновых вывесок сексшопов до застигнутых врасплох стихией обывал, вымокших и продрогших, - превращалось в какой-то химический раствор электрического света, крошащегося бетона и прерванных небесной водой незавершённых дел. Она старалась не думать ни о чём. Она безучастно наблюдала за погружающимся во тьму и жидкость огромным мегаполисом, не чувствуя к нему ни капли сострадания. Ей было всё равно.
Автомобиль остановился, и Алина поглядела на экран своего новенького айфона, который как бы демонстрируя своё благородство перед кипящей вокруг дождевой похлёбкой, твёрдыми, почти идеальными цифрами сообщал ей время – 19:22. Она погасила экран и в его обсидиановой черноте разглядела своё нечёткое отражение – на неё безучастно смотрела симпатичная женщина средних лет с тонким и прямым аристократическим носом и большими выразительными серыми глазами. Глазами, над водянистой поверхностью которых то тут, то там показывались рыбьи спины мрачной и безразличной тоски.
Прямоугольная неоновая вывеска, захлёбываясь в дожде, говорила поднявшему на неё голову прохожему, что перед ним почасовая гостиница со странным названием «ТЕРРИТОРИЯ ПЕНИЯ». Вроде бы при Союзе в этом здании размещалась музыкальная школа, которую не пожалели бурные девяностые. «Все мальчики мечтали стать бандитами, а девочки - проститутками», - говаривал кто-то. А ни тем, ни другим музыка не нужна. Алина уставилась на неё снизу вверх и в очередной раз отметила про себя, что такой нелепой, да ещё и сломанной вывеской (в слове «ТЕРРИТОРИЯ» все буквы кроме первых трёх не горели) клиентов не завлечь.
Поправив свой по-птичьему яркий жёлтый дождевик, Алиночка поняла, что к шуму безжалостного хлещущего ливня добавился немного виноватый, как ей показалось, звук автомобильного двигателя. Она решила для себя, что в такие моменты не будет оборачиваться, и толкнула нежной ручкой ржавую скрипучую решётку. У стойки её встретила пожилая женщина в серой вязаной жилетке и безвкусной коричневой юбке ниже колен, одна из тех, что спешит разбрасываться голословными обвинениями в употреблении запрещённых веществ и предоставлении сексуальных услуг за деньги. Женщина, чья интуиция превратились теперь в ржавое и гнилое орудие, бьющее в единственную сторону.
-Здравствуйте, меня ждут. Алина.
Мутные глазки под седыми волосами хищно дрогнули, будто старухин ум сделал одной ей ведомое неожиданное умозаключение.
-А, пожалуйста. Апартаменты 38. Наверх по лестнице и направо.

>>24205
Все персонажи выдуманы, все совпадения случайны.

С белого пластикового ромба на двери на неё безучастно смотри две чернильные цифры. Было не заперто. Сквозь дверной проём Алина в полумраке разглядела небольшую прихожую и комнату с двуспальной кроватью, тумбочкой и огромным окном, перепачканным всё той же дождевой слизью. В номере было тихо и пусто. Робкий лучик надежды согрел алиночкин ум - как было бы хорошо, если бы… ведь он наверняка опять будет пьян, а я опоздала…
-Ты опоздала, - за окном полыхнул яростный разряд природного электричества, осветив грузную мужскую фигуру в кресле у стены. Алина занервничала.
-Этот дождь… льёт и льёт, - затараторила она. – Эээ… А ещё бензин… бензина нигде нет. Ты же слышал, Илья, - начала она плести морозное кружево маленькой женской лжи на хрупком стекле своей совести.
-Ты приготовилась? Я хочу посмотреть, - фигура протянула руку и щёлкнула выключателем настенного ночника. Желтый неяркий свет лениво и текуче, будто бы нахватавшись плохих манер у ливня за окном, открыл для Алины сидевшего в кресле человека. Это был высокий мужчина немного за сорок, с круглым и, в общем, не злым лицом, и хорошо заметным животом. На нём были серые джинсы, распахнутая рубашка, а под ней чёрная футболка с каким-то плохо различимым при свете ночника рисунком. Лицо его было хорошо знакомо Алине - лицо доброго, внимательного и самого преданного «кисика» из её VIP-чата на твиче. Обычно он представлялся как Илья Шукамов.
-Рюкзак, - почти запаниковала Алиночка, - Боже, где этот сраный рюкзак?
Её глаза по-птичьи метнулись из стороны в сторону.
-Не переживай, я зашёл в чат, чтобы эти кретины думали, что я тоже жду стрим, - сальная полусфера его живота слегка закачалась от смеха. Мужчина был доволен своей маленькой хитростью. Алина знала, с каким чудовищем имеет дело, и помнила, что снятой одежды сейчас должно быть больше произнесённых слов. Она откинула капюшон и с хрустом потянула молнию дождевика. Такой солнечный и неуместный он мёртвой грудой нейлоновой ткани рухнул на тонкий местами протёртый линолеум, обнажая под собой некое подобие школьной формы: серый пиджак с эмблемой Гриффиндора, белоснежная рубашка, красный в оранжево-золотую полоску галстук, кокетливая короткая тёмно-серая юбчонка в складку и гольфы почти до колен. Алина расправила свои невероятные, густые и длинные тёмно-русые волосы и качнула ими из стороны в сторону: она любила внимание, любила эпатировать и впечатлять, и сейчас был её выход, при каких бы мрачных обстоятельствах ни происходило представление. Заправленная рубашка подчёркивала её большую крепкую грудь, и Алина почти физически ощутила направленный на неё липкий и похотливый мужской взгляд.
-Люблю тебя, как в тот день, когда впервые увидел, моя Гермиона Рин, - он улыбнулся и замолк, и по бликам в его глазах стало понятно, что ядовитое болота его ума занято мучительными родами.
– Но колдовская палочка сегодня у меня, - он захихикал, и сальная сфера снова заколыхалась. – Ну, Алинушка, иди ко мне.
Алина сделал шаг вперёд, потом ещё один, подходя к грузному мужчине в кресле, и опустилась аккурат между его коленей. Своими тонкими белыми пальчиками она расстегнула ремень на джинсах и осторожно потянула металлическую молнию вниз. Правой рукой нащупав тестикулы, она достала «мясную волшебную палочку» Ильи – огромный осеменительный агрегат – и взялась губами за член. Этими сладкими красивыми губками, которыми невольно начинает любоваться любой мужчина, имеющий глаза и яйца, будь то многолетний подписчик или случайно завалившейся на стрим зевака. Грудь толстяка стала тревожно раздуваться как кузнечные меха, но нагнетающие не воздух, а мужское желание и силу. Член дрогнул и стал раздуваться. Алина знала, что произойдёт дальше – чудовищный мясной механизм будет увеличиваться в размерах, пока не заполнит всё свободное пространство в её аристократической глотке. Это кошмарное действие происходило уже далеко не в первый раз, но привыкнуть к нему было невозможно. Единственное, что могло облегчить неудобство – движение, ритмичное, поступательное и добросовестное. Сдерживая страх, Алина начала двигать головой вверх-вниз, обильно смазывая слюной горячий и теперь уже твёрдый как морёный дуб член Шукамова.
-Это был бы неплохой материал для настоящей волшебной палочки, - без особого энтузиазма подумала она.
Крупное, мерно вздымающееся пузо нависало над ней, как страшная грозовая туча, и было совсем близко - так, что аристократический носик Алиночки почти его касался. Она подняла взгляд и при тусклом свете старого совкового ночника, наконец, разглядела рисунок на его футболке. Это был принт. Принт одной из её первых фотографий, сделанных ею в Японии в качестве фотомодели. Она прекрасно помнила этот год, полный новых надежд, смелого авантюризма, удивительных знакомств. Она вспомнила тёплые японские вечера, рассвет над Тихим океаном, приветливых и вежливых японцев, милый и удобный японский общественный транспорт. Она вспомнила, как с энтузиазмом учила сложный японский язык, как выучила, однажды, такое оптимистичное: «Nihon he youkoso!» - «Добро пожаловать в Японию!»
Алина сделала восходящее движение головой так, что шукамовский ужасный шланг покинул её глотку, а головка теперь лежала на языке. Она подняла взгляд ещё выше и могла сквозь полумрак рассмотреть одутловатое лицо человека, к которому попала на крючок. Мутным взглядом, он разглядывал её прекрасный высокий светлый лоб, перебирал в пухлых, коротких, влажных от пота пальцах мягкую как шёлк россыпь волос. Слегка небритая с залысинами голова шумно выдохнула, и Алиночка почувствовала запах разливного пшеничного нефильтрованного пива. Затем голова легко наклонилась так, что их глаза, наконец, встретились. «Добро пожаловать в Хогвартс!», - мелькнуло у неё в голове.
За окном с грохотом полыхнула голубая плазма. Горечь обиды вспенилась в ней, как небрежно откупоренная минералка, наполнив собой слёзные железы. Но она не могла дать слабину, она должна была выдержать, не сломаться, она сильная! Однако сейчас единственным местом, где её обида могла выйти наружу, был акт горлового соития с этим… чудовищем. Алина, рассыпая вокруг себя солёную росу, сделала интенсивное движение головой, потом ещё одно, потом ещё и ещё, проталкивая непомерный осеменительный аппарат себе в глотку.
Алиночка ощутила, как в недрах страшной сальной тучи рождается сначала лёгкая дрожь, а потом и мощный спазм, готовый обрушиться на неё жидкими осадками. Илья, левой рукой откинув голову несчастной жертвы, правой достал из глотки член, который породил при этом мерзкий хлюпающе-хрюкающий звук, и направил своё устрашающее мясомолочное орудие Алине в лоб. Струя горячей, плотной спермы ударила неожиданно и напористо, смешиваясь со слюной и разрезая, как пескоструйный агрегат, последние осколки алининого самолюбия. Желчная эссенция унижения и подчинения теперь густым слоем покрывала симпатичные, пухлые щёчки Алины, капала с её ресниц, поблескивала на лбу в свете старенькой лампы накаливания.
-Авада кедавра, блядь, - хрепя, сквозь злую улыбку процедил Шукамов. Сальные чресла снова заходили ходуном.
Алина, тяжело откинулась на ягодицы и растеряно начала оглядываться по сторонам, в глазах всё плыло:
-Мне… эээ… надо привести себя в порядок, солнце, - она с огромным трудом поднялась на ноги и, покачиваясь и придерживаясь за стены, направилась в душевую.
Слегка отогнувшись от огромного напора, душевая насадка низвергала на аккуратную тёмно-русую голову плотный поток хлорированой воды. Алина уже почти пришла в себя и отмыла с наращённых ресниц липкое и едкое семя. Она научилась с этим справляться, ведь она и правда была сильным и умным человеком. Ещё некоторое время и водная гладь пруда её дыши окончательно успокоится, как-будто бы и вовсе не было влетевшего в него на полном ходу жигулёнка, набитого пьяными областными подростками и попускающего округу задиристым номером «ШУКАМОВ». И в этом идеально ровном и безмятежном зеркале отразится бесконечно голубое небо, у которого для неё ещё так много воды.