>>30576
В конце XIX века в Российской империи были города, где евреи составляли половину и больше населения. Это видно из данных Перепись населения Российской империи 1897 года.

Вот несколько самых ярких примеров.

---

## 1. Бердичев

Евреи ~80 % населения

Один из самых известных «еврейских городов» империи.

население ~53 тыс.
евреи ~41 тыс.

Бердичев называли:

«Волынским Иерусалимом».

Там было:

десятки синагог
огромный рынок
крупные торговые дома

Город был важнейшим торговым центром между Киевом и Польшей.

---

## 2. Бобруйск

Евреи ~60 %

население ~34 тыс.
евреи ~20 тыс.

После строительства крепости город быстро рос, и торговля оказалась в руках еврейских купцов и ремесленников.

---

## 3. Пинск

Евреи ~70 %

население ~28 тыс.
евреи ~20 тыс.

Один из крупнейших центров иудаизма и талмудических школ.

---

## 4. Бяла-Подляска

Евреи ~60 %

Город в польской части империи.
Большинство городской торговли принадлежало еврейским семьям.

---

## 5. Кишинёв

Евреи ~46 %

население ~109 тыс.
евреи ~50 тыс.

Это был один из крупнейших еврейских городов империи.

---

## 6. Одесса

Евреи ~37 %

Хотя процент меньше, в абсолютных цифрах это был гигант:

население ~403 тыс.
* евреи ~138 тыс.

Это делало Одессу одним из крупнейших еврейских городов мира.

💡 Интересный факт.
К 1900 году более 40 % всех евреев мира жили в Российской империи — в основном в пределах черты оседлости.

>Ещё более показательным является распределение занятости. В 1851 году на долю сельскохозяйственных рабочих (включая фермеров, батраков и их семьи) приходилось около 22% от всего занятого населения Великобритании.

Почему Россия такая отсталая страна по сравнению с Западной Европой? Русский в своем развитии отставал от западного европейца на 500 лет.

В России, как и везде, издавна существовала традиция ранних браков. Но в Западной Европе она была изжита не менее четырех веков назад. С середины второго тысячелетия здесь стал распространяться новый, отличный от традиционного тип брачности, названный Дж. Хаджналом "европейским". Одной из его главных отличительных черт было позднее вступление в брак и высокая доля лиц, никогда не женившихся и не выходивших замуж. К началу ХХ века во многих странах Западной Европы 70-80 процентов женщин в возрасте 20-24 года не были замужем, и даже к 30 годам доля незамужних достигала 40, а иногда и 50 процентов. Неженатых мужчин в этих возрастах было еще больше.

В Англии с конца XVI века средний возраст при первом замужестве составлял 25 лет. Группа учёных из Кембриджа исследовала вопрос брачного возраста (источник 1). Согласно нему, около 10% англичанок в XVII веке вышли замуж в возрасте моложе 20-ти, но большинство из этих 10% находились в возрасте 18-19 лет, 15-летних было всего 0,5%. Кембриджская группа даже не потрудилась составить статистику для браков в 12, 13 или 14, настолько это было редким. С конца XVIII по XIX век средний возраст при первом замужестве падал, поэтому браков до 20-ти стало 20%, но и при таком раскладе 15-летних невест было менее 1%.

Средний возраст вступления в брак для женщин до 1790 года составлял 25.2 лет в Великобритании, 25.3 лет во Франции, 26.5 в Нидерландах и 26.6 в Германии. Многие не выходили замуж до 30-ти или позже (источник 5).

А теперь сравним с Россией. Если из-за низкой продолжительности жизни выдавать замуж должны были одинаково рано, то показатели были бы близкими или равными. Но дело в том, что в конце 18-го века в Рязани средний возраст при первом замужестве составлял всего 17.5 лет (источник 6), что значительно меньше европейских показателей.

>>41023
Советская политика не пыталась ничего повернуть вспять. Хочешь считай себя русичем, хочешь хохлом, хочешь еще кем-то да и поворачивать было нечего. На момент создания СССР в удмуртии, марий эл, чувашии, мордовии были вполне живые языки и существовали тысячи деревень, где они были основным средством общения, а по-русски местные знали лишь пару матерных слов в лучшем случае. Про Татарстан и Башкирию вообще не говорю, мусульмане жили сегрегировано по шариату и с русским за пределами Уфы и Казани не контактировали вообще, межнациональных браков практически не было.
>>41030
Это пиздеж. За пределами Юго-Востока все в массе на мове говорят. Да и вообще хз причем тут русский язык и русификация. Если негр учит выучит русский, то он русифицируется? Нет. Русификация это ассимиляция, а ассимиляция это смена национальности. Вот если бы все русскоязычные хохлы поставили бы галочку в переписном листе, что они русские, тогда бы это считалось, но мы этого даже на Донбассе не видим. Мы наоборот видим очень жесткую украинификацию русских и при союзе, и в современной Украине. А уж говорит человек на мове или на русском, какая разница если он считает себя украинцем?

>Вообще самый лучший пример как надо навязывать культуру - революционная Франция. Как раз за поколение превратили лоскутную культуру где каждая деревня говорила на своём языке и считала себя самостоятельной в культурный монолит. Обязательное школьное образование - сила.

Бред шизофреника. Во всяких Шампанях никто не считал себя самостоятельным. Все эти территории были частью Франции со времен ее появления, никогда в чужие руки не переходили, а все княжества были выпилены за столетия до революции. При этом ни немцев Эльзаса, ни бретонцев, ни корсиканцев нихуя не ассимилировали. У России с Украиной абсолютно другая ситуация.
>>41179
Если у руля Франции поставить на пару сроков сорокоградусных Борисов, то сепаратизм станет нихуя не формальным. Я напоминаю, что оружие дудаевцы получили от российской армии просто так, включая танки и авиацию.
>>41205
Наши швабы и баварцы это белорусы и украинцы просто.
>>41223
Да дело не в том, что укров много, Украина была очень поздно присоединена к России. А ликвидировали всяких автономистов и сепаратюг еще позже, Сечь была упразднена в 1775 году только. Плюс польское влияние, с которым нихуя не делали до восстания. Полякам повязали руки только в 1830, а потом Александр II и введение земств, что все обнулило. При этом по русификации ничего и делали особо, школ почти не было и те что были часто были на мове, украинофилов не ебали. К распаду империи Украина абсолютно украиноязычна даже на Донбассе и на Кубани, Крым татарский. Русскоязычные пару сотен тысяч сидят в паре городов вокруг море из 20 миллионов хохлов. 99% русификации (в языковом плане) Украины (как и Закавказья, Средней Азии) произошло при СССР и то после Брежнева преимущественно. При Сталине в Украине многие русскую речь впервые слышали только в старшей школе уже, да, было радио, газеты, но они были на украинском, при этом без русского можно было жить и в крупном городе, делать карьеру, даже учиться в вузах.

Второй фактор это слабая экономическая связь Украины с Россией, естественной связи в виде рек нет, Днепр и Волга не связаны, Днепр вообще не судоходная река, поэтому появлись отдельные от украинцев белорусы, а железных дорог почти не было, товарооборот маленький да и вообще буржуазия в России была очень слабой. Такая же ситуация была в Германии, Рейнская Германия была ориентирована на Францию, Нидерланды вообще оторвались от немцев и рано ушли в море, где торговля с колониями приносила в тысячи раз больше, чем торговля с другими немцами, Дунайская Германия была завязана на восток - Венгрия, Словакия, Хорватия + Чехия. Швейцария труднодоступна и варится в своем соку. Прусская экономика больлую часть истории вообще слезы, чисто с голоду не умереть. Центральная Германия между этими регионами максимально невзрачный и унылый регион, экономическая пустошь. Только железные дороги смогли все это как-то сгладить и то не до конца.

Достоевский, Фёдор Михайлович:
МЫ В ЕВРОПЕ ЛИШЬ СТРЮЦКИЕ
Ведь вы как переходили к делу? Вы ведь давно начали, очень давно, но что, однако, вы сделали для общечеловечности, то есть для торжества вашей идеи? Вы начали с бесцельного скитальчества по Европе при алчном желании переродиться в европейцев, хотя бы по виду только. Целое восемнадцатое столетие мы только и делали, что пока лишь вид перенимали. Мы нагоняли на себя европейские вкусы, мы даже ели всякую пакость, стараясь не морщиться: "Вот, дескать, какой я англичанин, ничего без кайенского перцу есть не могу". Вы думаете, я издеваюсь? Ничуть. Я слишком понимаю, что иначе и нельзя было начать. Еще до Петра, при московских еще царях и патриархах, один тогдашний молодой московский франт, из передовых, надел французский костюм и к боку прицепил европейскую шпагу. Мы именно должны были начать с презрения к своему и к своим, и если пробыли целые два века на этой точке, не двигаясь ни взад ни вперед, то, вероятно, таков уж был наш срок от природы. Правда, мы и двигались: презрение к своему и к своим всё более и более возрастало, особенно когда мы посерьезнее начали понимать Европу. В Европе нас, впрочем, никогда не смущали резкие разъединения национальностей и резко определившиеся типы народных характеров. Мы с того и начали, что прямо "сняли все противуположности" и получили общечеловеческий тип "европейца" — то есть с самого начала подметили общее, всех их связующее, — это очень характерно. Затем, с течением времени поумнев еще более, мы прямо ухватились за цивилизацию и тотчас же уверовали, слепо и преданно, что в ней-то и заключается то "всеобщее", которому предназначено соединить человечество воедино. Даже европейцы удивлялись, глядя на нас, на чужих и пришельцев, этой восторженной вере нашей, тем более что сами они, увы, стали уж и тогда помаленьку терять эту веру в себя. Мы с восторгом встретили пришествие Руссо и Вольтера, мы с путешествующим Карамзиным умилительно радовались созванию "Национальных Штатов" в 89 году, и если мы и приходили потом в отчаяние, в конце первой четверти уже нынешнего века, вместе с передовыми европейцами над их погибшими мечтами и разбитыми идеалами, то веры нашей все-таки не потеряли и даже самих европейцев утешали. Даже самые "белые" из русских у себя в отечестве становились в Европе тотчас же "красными" — чрезвычайно характерная тоже черта. Затем, в половине текущего столетия, некоторые из нас удостоились приобщиться к французскому социализму и приняли его, без малейших колебаний, за конечное разрешение всечеловеческого единения, то есть за достижение всей увлекавшей нас доселе мечты нашей. Таким образом, за достижение цели мы приняли то, что составляло верх эгоизма, верх бесчеловечия, верх экономической бестолковщины и безурядицы, верх клеветы на природу человеческую, верх уничтожения всякой свободы людей, но это нас не смущало нисколько. Напротив, видя грустное недоумение иных глубоких европейских мыслителей, мы с совершенною развязностью немедленно обозвали их подлецами и тупицами. Мы вполне поверили, да и теперь еще верим, что положительная наука вполне способна определить нравственные границы между личностями единиц и наций (как будто наука, — если б и могла это она сделать, — может открыть эти тайны раньше завершения опыта, то есть раньше завершения всех судеб человека на земле). Наши помещики продавали своих крепостных крестьян и ехали в Париж издавать социальные журналы, а наши Рудины умирали на баррикадах. Тем временем мы до того уже оторвались от своей земли русской, что уже утратили всякое понятие о том, до какой степени такое учение рознится с душой народа русского. Впрочем, русский народный характер мы не только считали ни во что, но и не признавали в народе никакого характера. Мы забыли и думать о нем и с полным деспотическим спокойствием были убеждены (не ставя и вопроса), что народ наш тотчас примет всё, что мы ему укажем, то есть в сущности прикажем. На этот счет у нас всегда ходило несколько смешнейших анекдотов о народе. Наши общечеловеки пребыли к своему народу вполне помещиками, и даже после крестьянской реформы.

______________

И чего же мы достигли? Результатов странных: главное, все на нас в Европе смотрят с насмешкой, а на лучших и бесспорно умных русских в Европе смотрят с высокомерным снисхождением. Не спасала их от этого высокомерного снисхождения даже и самая эмиграция из России, то есть уже политическая эмиграция и полнейшее от России отречение. Не хотели европейцы нас почесть за своих ни за что, ни за какие жертвы и ни в каком случае: Grattez, дескать, le russe et vous verrez le tartare [Поскребите русского, и вы увидите татарина (фр.)], и так и доселе. Мы у них в пословицу вошли. И чем больше мы им в угоду презирали нашу национальность, тем более они презирали нас самих. Мы виляли пред ними, мы подобострастно исповедовали им наши "европейские" взгляды и убеждения, а они свысока нас не слушали и обыкновенно прибавляли с учтивой усмешкой, как бы желая поскорее отвязаться, что мы это всё у них "не так поняли". Они именно удивлялись тому, как это мы, будучи такими татарами (les tartares), никак не можем стать русскими; мы же никогда не могли растолковать им, что мы хотим быть не русскими, а общечеловеками. Правда, в последнее время они что-то даже поняли. Они поняли, что мы чего-то хотим, чего-то им страшного и опасного; поняли, что нас много, восемьдесят миллионов, что мы знаем и понимаем все европейские идеи, а что они наших русских идей не знают, а если и узнают, то не поймут; что мы говорим на всех языках, а что они говорят лишь на одних своих, — ну и многое еще они стали смекать и подозревать. Кончилось тем, что они прямо обозвали нас врагами и будущими сокрушителями европейской цивилизации. Вот как они поняли нашу страстную цель стать общечеловеками!

А между тем нам от Европы никак нельзя отказаться. Европа нам второе отечество, — я первый страстно исповедую это и всегда исповедовал. Европа нам почти так же всем дорога, как Россия; в ней всё Афетово племя, а наша идея — объединение всех наций этого племени, и даже дальше, гораздо дальше, до Сима и Хама. Как же быть?

Стать русскими во-первых и прежде всего. Если общечеловечность есть идея национальная русская, то прежде всего надо каждому стать русским, то есть самим собой, и тогда с первого шагу всё изменится. Стать русским значит перестать презирать народ свой. И как только европеец увидит, что мы начали уважать народ наш и национальность нашу, так тотчас же начнет и он нас самих уважать. И действительно: чем сильнее и самостоятельнее развились бы мы в национальном духе нашем, тем сильнее и ближе отозвались бы европейской душе и, породнившись с нею, стали бы тотчас ей понятнее. Тогда не отвертывались бы от нас высокомерно, а выслушивали бы нас. Мы и на вид тогда станем совсем другие. Став самими собой, мы получим наконец облик человеческий, а не обезьяний. Мы получим вид свободного существа, а не раба, не лакея, не Потугина; нас сочтут тогда за людей, а не за международную обшмыгу, не за стрюцких европеизма, либерализма и социализма. Мы и говорить будем с ними умнее теперешнего, потому что в народе нашем и в духе его отыщем новые слова, которые уж непременно станут европейцам понятнее. Да и сами мы поймем тогда, что многое из того, что мы презирали в народе нашем, есть не тьма, а именно свет, не глупость, а именно ум, а поняв это, мы непременно произнесем в Европе такое слово, которого там еще не слыхали. Мы убедимся тогда, что настоящее социальное слово несет в себе не кто иной, как народ наш, что в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого, всеединения уже с полным уважением к национальным личностям и к сохранению их, к сохранению полной свободы людей и с указанием, в чем именно эта свобода и заключается, — единение любви, гарантированное уже делом, живым примером, потребностью на деле истинного братства, а не гильотиной, не миллионами отрубленных голов...

А впрочем, неужели и впрямь я хотел кого убедить. Это была шутка. Но — слаб человек: авось прочтет кто-нибудь из подростков, из юного поколения...

типичный два через шизопостер

>>43143
Повторяем: нам кажется, что теперь надо как можно откровеннее и прямей всем высказываться, не стыдясь наивной обнаженности иной мысли. Действительно нас, то есть всю Россию, ожидают, может быть, чрезвычайные и огромные события. "Могут вдруг наступить великие факты и застать наши интеллигентные силы врасплох, и тогда не будет ли поздно?" — как говорил я, заканчивая мой декабрьский "Дневник". Говоря это, я не одни политические события разумел в этом "ближайшем будущем", хотя и они не могут не поражать теперь внимание даже самых скудных и самых "жидовствующих" умов, которым ни до чего, кроме себя, дела нет. В самом деле, что ожидает мир не только в остальную четверть века, но даже (кто знает это?) в нынешнем, может быть, году? В Европе неспокойно, и в этом нет сомнения. Но временное ли, минутное ли это беспокойство? Совсем нет: видно, подошли сроки уж чему-то вековечному, тысячелетнему, тому, что приготовлялось в мире с самого начала его цивилизации. Три идеи встают перед миром и, кажется, формулируются уже окончательно. С одной стороны, с краю Европы — идея католическая, осужденная, ждущая в великих муках и недоумениях: быть ей иль не быть, жить ей еще или пришел ей конец. Я не про религию католическую одну говорю, а про всю идею католическую, про участь наций, сложившихся под этой идеей в продолжение тысячелетия, проникнутых ею насквозь. В этом смысле Франция, например, есть как бы полнейшее воплощение католической идеи в продолжение веков, глава этой идеи, унаследованной, конечно, еще от римлян и в их духе. Эта Франция, даже и потерявшая теперь, почти вся, всякую религию (иезуиты и атеисты тут всё равно, всё одно), закрывавшая не раз свои церкви и даже подвергавшая однажды баллотировке Собрания самого Бога, эта Франция, развившая из идей 89 года свой особенный французский социализм, то есть успокоение и устройство человеческого общества уже без Христа и вне Христа, как хотело да не сумело устроить его во Христе католичество, — эта самая Франция и в революционерах Конвента, и в атеистах своих, и в социалистах своих, и в теперешних коммунарах своих — всё еще в высшей степени есть и продолжает быть нацией католической вполне и всецело, вся зараженная католическим духом и буквой его, провозглашающая устами самых отъявленных атеистов своих: Liberte, Egalite, Fraternite — o u l a m o r t [Свобода, Равенство, Братство — и л и с м е р т ь (фр.)], то есть точь-в-точь как бы провозгласил это сам папа, если бы только принужден был провозгласить и формулировать liberte, egalite, fraternite католическую — его слогом, его духом, настоящим слогом и духом папы средних веков. Самый теперешний социализм французский, — по-видимому, горячий и роковой протест против идеи католической всех измученных и задушенных ею людей и наций, желающих во что бы то ни стало жить и продолжать жить уже без католичества и без богов его, — самый этот протест, начавшийся фактически с конца прошлого столетия (но в сущности гораздо раньше), есть не что иное, как лишь вернейшее и неуклонное продолжение католической идеи, самое полное и окончательное завершение ее, роковое ее последствие, выработавшееся веками. Ибо социализм французский есть ни что иное, как насильственное единение человечества — идея, еще от древнего Рима идущая и потом всецело в католичестве сохранившаяся. Таким образом идея освобождения духа человеческого от католичества облеклась тут именно в самые тесные формы католические, заимствованные в самом сердце духа его, в букве его, в материализме его, в деспотизме его, в нравственности его.

С другой стороны восстает старый протестантизм, протестующий против Рима вот уже девятнадцать веков, против Рима и идеи его, древней языческой и обновленной католической, против мировой его мысли владеть человеком на всей земле, и нравственно и матерьяльно, против цивилизации его, — протестующий еще со времен Арминия и Тевтобургских лесов. Это — германец, верящий слепо, что в нем лишь обновление человечества, а не в цивилизации католической. Во всю историю свою он только и грезил, только и жаждал объединения своего для провозглашения своей гордой идеи, — сильно формулировавшейся и объединившейся еще в Лютерову ересь; а теперь, с разгромом Франции, передовой, главнейшей и христианнейшей католической нации, пять лет тому назад, — германец уверен уже в своем торжестве всецело и в том, что никто не может стать вместо него в главе мира и его возрождения. Верит он этому гордо и неуклонно; верит, что выше германского духа и слова нет иного в мире и что Германия лишь одна может изречь его. Ему смешно даже предположить, что есть хоть что-нибудь в мире, даже в зародыше только, что могло бы заключать в себе хоть что-нибудь такое, чего бы не могла заключать в себе предназначенная к руководству мира Германия. Между тем очень не лишнее было бы заметить, хотя бы только в скобках, что во все девятнадцать веков своего существования Германия, только и делавшая, что протестовавшая, сама своего нового слова совсем еще не произнесла, а жила лишь все время одним отрицанием и протестом против врага своего так, что, например, весьма и весьма может случиться такое странное обстоятельство, что когда Германия уже одержит победу окончательно и разрушит то, против чего девятнадцать веков протестовала, то вдруг и ей придется умереть духовно самой, вслед за врагом своим, ибо не для чего будет ей жить, не будет против чего протестовать. Пусть это покамест моя химера, но зато Лютеров протестантизм уже факт: вера эта есть протестующая и лишь отрицательная, и чуть исчезнет с земли католичество, исчезнет за ним вслед и протестантство, наверно, потому что не против чего будет протестовать, обратится в прямой атеизм и тем кончится. Но это, положим, пока еще моя химера. Идею славянскую германец презирает так же, как и католическую, с тою только разницею, что последнюю он всегда ценил как сильного и могущественного врага, а славянскую идею не только ни во что не ценил, но и не признавал ее даже вовсе до самой последней минуты. Но с недавних пор он уже начинает коситься на славян весьма подозрительно. Хоть ему и до сих пор смешно предположить, что у них могут быть тоже какие-нибудь цель и идея, какая-то там надежда тоже "сказать что-то миру", но, однако же, с самого разгрома Франции мнительные подозрения его усилились, а прошлогодние и текущие события, уж конечно, не могли облегчить его недоверчивости. Теперь положение Германии несколько хлопотливое: во всяком случае и прежде всяких восточных идей ей надо кончить свое дело на Западе. Кто станет отрицать, что Франция, недобитая Франция, не беспокоит и не беспокоила германца во все эти пять лет после своего погрома именно тем, что он не добил ее. В семьдесят пятом году это беспокойство достигло в Берлине чрезвычайного даже предела, и Германия наверно ринулась бы, пока есть еще время, добивать исконного своего врага, но помешали некоторые чрезвычайно сильные обстоятельства. Теперь же, в этом году, сомнения нет, что Франция, усиливающаяся материально с каждым годом, еще страшнее пугает Германию, чем два года назад. Германия знает, что враг не умрет без борьбы, мало того, когда почувствует, что оправился совершенно, то сам задаст битву, так что через три года, через пять лет, может быть, будет уже очень поздно для Германии. И вот, ввиду того, что Восток Европы так всецело проникнут своей собственное; вдруг восставшей, идеей и что у него слишком много теперь дела у себя самого — ввиду того весьма и весьма может случиться, что Германия, почувствовав свои руки на время развязанными, бросится на западного врага окончательно, на страшный кошмар, ее мучающий, и — всё это даже может случиться в слишком и слишком недалеком будущем. Вообще же можно так сказать, что ес-ли на Востоке дела натянуты, тяжелы, то чуть ли Германия не в худшем еще положении. И чуть ли у ней еще не более опасений и всяких страхов в виду, несмотря на весь ее непомерно гордый тон, — и это по крайней мере нам можно взять в особенное внимание.