490 Кб, 1024x632Малая форма. Публикуем здесь короткие рассказы, оцениваем друг друга, все как всегда.
Начну со своего, уже публиковал тут, но пусть будет.
Прихожу в аптеку, трясущимися руками протягиваю рецепт на галоперидол. Прошу еще свечи от геморроя и гуталакс.
Когда фармацевтша озвучивает сумму, поднимаю глаза и вижу одноклассницу Екатерину, которой я как-то признался в любви, она ничего не ответила. Она рассказала об этом всему классу.
В следующий раз, когда одноклассники пинали мой портфель, они кричали "Катя дала всем, а тебе не дала!".
Екатерина точно узнала меня, в ее взгляде было то ли смущение, то ли насмешка.
Прихожу в аптеку, трясущимися руками протягиваю рецепт на галоперидол. Прошу еще свечи от геморроя и гуталакс.
Когда фармацевтша озвучивает сумму, поднимаю глаза и вижу одноклассницу Екатерину, которой я как-то признался в любви, она ничего не ответила. Она рассказала об этом всему классу.
В следующий раз, когда одноклассники пинали мой портфель, они кричали "Катя дала всем, а тебе не дала!".
Екатерина точно узнала меня, в ее взгляде было то ли смущение, то ли насмешка.
И еще.
Мне часто снится сон. Я хочу зайти в клуб, там вечеринка. Двое охранников-мордоворотов смеются надо мной, я плачу за вход. Они ржут, я даю еще деньги, меня снова не пускают. В клуб постоянно входят красивые молодые люди, их пропускают без проблем.
Только сегодня я вспомнил что случилось год назад, когда мне первый раз приснился этот сон. Я встретил старого товарища Диму, он был до безобразия пьян, и рассказал, что наш общий знакомый Серега то ли повесился, то ли передознулся в тюрьме. У Димы давно ВИЧ. Я, Дима и Сергей хорошо куралесили раньше.
Сон мне все еще снится, я продолжаю платить за вход.
Мне часто снится сон. Я хочу зайти в клуб, там вечеринка. Двое охранников-мордоворотов смеются надо мной, я плачу за вход. Они ржут, я даю еще деньги, меня снова не пускают. В клуб постоянно входят красивые молодые люди, их пропускают без проблем.
Только сегодня я вспомнил что случилось год назад, когда мне первый раз приснился этот сон. Я встретил старого товарища Диму, он был до безобразия пьян, и рассказал, что наш общий знакомый Серега то ли повесился, то ли передознулся в тюрьме. У Димы давно ВИЧ. Я, Дима и Сергей хорошо куралесили раньше.
Сон мне все еще снится, я продолжаю платить за вход.
Тайна невидимости
(ПП, 2026)
Дамы и господа, я с гордостью сообщаю вам, что мной был изобретён способ становиться абсолютно невидимым. Он заключается в том, чтобы
(ПП, 2026)
Дамы и господа, я с гордостью сообщаю вам, что мной был изобретён способ становиться абсолютно невидимым. Он заключается в том, чтобы
44 Кб, 828x816сегодня часы грустят, об шелковый воротник трется уличный кот, кнопки рассыпались, в глазу соринка, придумалось такое: симолосьт шорохливо вспятил.
от бригадира полеводов председателю
Ты наше положение с шелкопрядом знаешь. В области сказали - шелкопряд прёт, жрёт всё, гусеница мохнатая как бровь Ларисы Рикардовны. Спасти урожай может только круглосуточное пение сверчков. Мол вибрация особого рода, от неё гусеница дуреет, да с листа опадает.
Сверчков завезли, три контейнера отборных, с Кубани. Выяснилось, что сверчок - тварь стеснительная. Как что громыхнёт, так он на час замолкает. А у нас то поезд, то Лариса Рикардовна дохает. Тишина нужна абсолютная.
Мужикам всем приказали громче шепота голос не поднимать. Первое время все исправно ходили, шелкопряд сыпаться начал. Начались по другим фронтам просадки - как работать, когда бестолочь обматерить не можешь прилюдно?
Вот и вышло, что Жижин Плешакову полубрюки разодрал граблями в порыве уборки территории. Плешаков чуть рот не порвал от гримасы, но урожай важнее, подошел тихонько к Жижину, ухо его к губам своим подвёл, да как начал нашёптывать ругательства четырехэтажные. И тут, гля, сверчки что ближе к ним в полыни сидели, начали орать в три горла. Да так звонко, как с самой Кубани не пели.
Оказывается, сверчку для полной вибрации не тишина нужна, а интимный, теплый шепот с матерком в непосредственной близости от хитина.
Весть разнеслась быстрее шелкопряда. К вечеру мужики уже по парам сидели обнявшись, вдоль борозды, да нашёптывали друг другу непристойности всякие. Сверчок орал как резаный, шелкопряд серым снегом валился безжизненно.
Комиссия из района приехала, вышла в поле. Увидели моториста в обнимку с зоотехником, шепчущего - "…чтоб тебе Кузьмич всю посевную босиком бегать по бурьяну, да зубами занозы выгрызать…"
Сказали - план по борьбе выполнен, метод новаторский, в Москву доложим. А психологический климат в коллективе у вас - всем бы такой.
Теперь к нам делегациями ездят, опыт перенимать. Жижин с Плешаковым ходят героями, только в глаза друг другу смотреть не могут
Ты наше положение с шелкопрядом знаешь. В области сказали - шелкопряд прёт, жрёт всё, гусеница мохнатая как бровь Ларисы Рикардовны. Спасти урожай может только круглосуточное пение сверчков. Мол вибрация особого рода, от неё гусеница дуреет, да с листа опадает.
Сверчков завезли, три контейнера отборных, с Кубани. Выяснилось, что сверчок - тварь стеснительная. Как что громыхнёт, так он на час замолкает. А у нас то поезд, то Лариса Рикардовна дохает. Тишина нужна абсолютная.
Мужикам всем приказали громче шепота голос не поднимать. Первое время все исправно ходили, шелкопряд сыпаться начал. Начались по другим фронтам просадки - как работать, когда бестолочь обматерить не можешь прилюдно?
Вот и вышло, что Жижин Плешакову полубрюки разодрал граблями в порыве уборки территории. Плешаков чуть рот не порвал от гримасы, но урожай важнее, подошел тихонько к Жижину, ухо его к губам своим подвёл, да как начал нашёптывать ругательства четырехэтажные. И тут, гля, сверчки что ближе к ним в полыни сидели, начали орать в три горла. Да так звонко, как с самой Кубани не пели.
Оказывается, сверчку для полной вибрации не тишина нужна, а интимный, теплый шепот с матерком в непосредственной близости от хитина.
Весть разнеслась быстрее шелкопряда. К вечеру мужики уже по парам сидели обнявшись, вдоль борозды, да нашёптывали друг другу непристойности всякие. Сверчок орал как резаный, шелкопряд серым снегом валился безжизненно.
Комиссия из района приехала, вышла в поле. Увидели моториста в обнимку с зоотехником, шепчущего - "…чтоб тебе Кузьмич всю посевную босиком бегать по бурьяну, да зубами занозы выгрызать…"
Сказали - план по борьбе выполнен, метод новаторский, в Москву доложим. А психологический климат в коллективе у вас - всем бы такой.
Теперь к нам делегациями ездят, опыт перенимать. Жижин с Плешаковым ходят героями, только в глаза друг другу смотреть не могут
>>61328
По качеству такого же нет. Недавно начал в телеге делать мелкие шизо-сельские истории для своих пяти подписчиков. Это первый более-менее осмысленный, где всё не крутится вокруг пары смешных слов.
Остальные такого типа:
-------
Скажу прямо - я влип. К вечеру нужен вагон канифоли.
Петрович пробросил вчера - вот же ж лудоман наш Генка, но повезло, вот и денюжки у него водиться стали.
Я смекнул - паять умею, денюжка нужна, времени свободного хоть отбавляй, а лудить нечем - канифоли нет.
Собрались, пошли с Пашкой моим в ночи, да совершили проникновение со взломом в цех трубопрокатный. Минут 40 к ряду я его на полки подбрасывал чтоб он канифоль хватал. Ящика 2-3 по самым скромным подсчётам набрали.
Оказалось на заводе смена ночная есть. Мужики с обеда вернулись, у меня аж Пашка подброшенный в воздухе завис. Щелбанов нам с ним надавали всем цехом, оставили до утра директора завода ждать.
Я то времени не терял из карманов канифоль потихоньку разбрасывал, а Пашка приуныл что-то, бусы из клюквы ему обещаны были за эту операцию, где уж теперь.
Утром директор пришел, рожа аж пунцовая от злости.
Кричать начал, громкими фамилиями разбрасываться, а вена как набухла у него на виске, того и гляди лопнет да скроет весь позор за кровью директорской. Четыре часа кричал, сходил на обед, вернулся подобрее уже.
Сказал прямо - ты влип. К вечеру нужен вагон канифоли.
-------
Шайбин то, чего учудил. Волка одомашнил.
Пошёл в лес по брусничку, видит - волчара сидит на муравейнике. Глаза, говорит, грустные, как ноябрь. Шайбин к нему ползком-ползком подлез, из воротника гагарку обеденную вытащил тихонько, да волку протянул. Тот мол, взглянул на него недоверчиво, Шайбин сам гузочку надкусил, да снова протянул. Волк уже подался вперёд, ноздри раздул, да как хватанул гагарку, Шайбин аж взвизгнул.
Ну, думает, это дело подобрее бруснички, да и обеду нет, домой пойду. Начинает назад ползком удаляться, а волчара за ним! Почти до крыльца дополз - волк всё за ним вышагивает. Тут он мужества набрался, и как встанет на обе ноги! Да не волк, Шайбин. А волк видно сразу его зауважал за такую смелость, сам ему в руки прыгнул. Ну Шайбин так и занёс его в хату на руках.
Постелил ему в сенях, кормит от пуза, с понедельника дрессировать начнёт. Да только волк нет-нет, да в лес через окно поглядывает. Шайбин его разворачивает, а тот обратно.
------
Ну и денёк выдался. Мужики с самого утра калитками скрипели - Плешакову из Берлина полу-брюки муслиновые привезли. Лично начальник поезда вынес.
Плешаков не стерпел, прям в межвагонном пространстве их на себя накинул, пока Жижин зевак отвлекал игрой на ложках.
А на станции народу - тьма, кто мимо проходил бы, подумал, что карпов бесплатно раздают. Да только мимо некому ходить, все на Плешакова смотрят.
А тот знай себе красуется, но виду не подаёт. У Кобылина аж капилляр лопнул в глазу от зависти. Так двадцать минут и глядели, пока поезд дальше не тронулся. Кто-то из пассажиров заплакал, иные платочками махали, один чудак даже дальше не поехал, смотреть остался.
Поезд ушёл, а народ ещё долго не расходился. Стояли, переглядывались. К вечеру уже спорили - снимать их на ночь или нет. Решили не рисковать. Мало ли.
По качеству такого же нет. Недавно начал в телеге делать мелкие шизо-сельские истории для своих пяти подписчиков. Это первый более-менее осмысленный, где всё не крутится вокруг пары смешных слов.
Остальные такого типа:
-------
Скажу прямо - я влип. К вечеру нужен вагон канифоли.
Петрович пробросил вчера - вот же ж лудоман наш Генка, но повезло, вот и денюжки у него водиться стали.
Я смекнул - паять умею, денюжка нужна, времени свободного хоть отбавляй, а лудить нечем - канифоли нет.
Собрались, пошли с Пашкой моим в ночи, да совершили проникновение со взломом в цех трубопрокатный. Минут 40 к ряду я его на полки подбрасывал чтоб он канифоль хватал. Ящика 2-3 по самым скромным подсчётам набрали.
Оказалось на заводе смена ночная есть. Мужики с обеда вернулись, у меня аж Пашка подброшенный в воздухе завис. Щелбанов нам с ним надавали всем цехом, оставили до утра директора завода ждать.
Я то времени не терял из карманов канифоль потихоньку разбрасывал, а Пашка приуныл что-то, бусы из клюквы ему обещаны были за эту операцию, где уж теперь.
Утром директор пришел, рожа аж пунцовая от злости.
Кричать начал, громкими фамилиями разбрасываться, а вена как набухла у него на виске, того и гляди лопнет да скроет весь позор за кровью директорской. Четыре часа кричал, сходил на обед, вернулся подобрее уже.
Сказал прямо - ты влип. К вечеру нужен вагон канифоли.
-------
Шайбин то, чего учудил. Волка одомашнил.
Пошёл в лес по брусничку, видит - волчара сидит на муравейнике. Глаза, говорит, грустные, как ноябрь. Шайбин к нему ползком-ползком подлез, из воротника гагарку обеденную вытащил тихонько, да волку протянул. Тот мол, взглянул на него недоверчиво, Шайбин сам гузочку надкусил, да снова протянул. Волк уже подался вперёд, ноздри раздул, да как хватанул гагарку, Шайбин аж взвизгнул.
Ну, думает, это дело подобрее бруснички, да и обеду нет, домой пойду. Начинает назад ползком удаляться, а волчара за ним! Почти до крыльца дополз - волк всё за ним вышагивает. Тут он мужества набрался, и как встанет на обе ноги! Да не волк, Шайбин. А волк видно сразу его зауважал за такую смелость, сам ему в руки прыгнул. Ну Шайбин так и занёс его в хату на руках.
Постелил ему в сенях, кормит от пуза, с понедельника дрессировать начнёт. Да только волк нет-нет, да в лес через окно поглядывает. Шайбин его разворачивает, а тот обратно.
------
Ну и денёк выдался. Мужики с самого утра калитками скрипели - Плешакову из Берлина полу-брюки муслиновые привезли. Лично начальник поезда вынес.
Плешаков не стерпел, прям в межвагонном пространстве их на себя накинул, пока Жижин зевак отвлекал игрой на ложках.
А на станции народу - тьма, кто мимо проходил бы, подумал, что карпов бесплатно раздают. Да только мимо некому ходить, все на Плешакова смотрят.
А тот знай себе красуется, но виду не подаёт. У Кобылина аж капилляр лопнул в глазу от зависти. Так двадцать минут и глядели, пока поезд дальше не тронулся. Кто-то из пассажиров заплакал, иные платочками махали, один чудак даже дальше не поехал, смотреть остался.
Поезд ушёл, а народ ещё долго не расходился. Стояли, переглядывались. К вечеру уже спорили - снимать их на ночь или нет. Решили не рисковать. Мало ли.
>>61328
По качеству такого же нет. Недавно начал в телеге делать мелкие шизо-сельские истории для своих пяти подписчиков. Это первый более-менее осмысленный, где всё не крутится вокруг пары смешных слов.
Остальные такого типа:
-------
Скажу прямо - я влип. К вечеру нужен вагон канифоли.
Петрович пробросил вчера - вот же ж лудоман наш Генка, но повезло, вот и денюжки у него водиться стали.
Я смекнул - паять умею, денюжка нужна, времени свободного хоть отбавляй, а лудить нечем - канифоли нет.
Собрались, пошли с Пашкой моим в ночи, да совершили проникновение со взломом в цех трубопрокатный. Минут 40 к ряду я его на полки подбрасывал чтоб он канифоль хватал. Ящика 2-3 по самым скромным подсчётам набрали.
Оказалось на заводе смена ночная есть. Мужики с обеда вернулись, у меня аж Пашка подброшенный в воздухе завис. Щелбанов нам с ним надавали всем цехом, оставили до утра директора завода ждать.
Я то времени не терял из карманов канифоль потихоньку разбрасывал, а Пашка приуныл что-то, бусы из клюквы ему обещаны были за эту операцию, где уж теперь.
Утром директор пришел, рожа аж пунцовая от злости.
Кричать начал, громкими фамилиями разбрасываться, а вена как набухла у него на виске, того и гляди лопнет да скроет весь позор за кровью директорской. Четыре часа кричал, сходил на обед, вернулся подобрее уже.
Сказал прямо - ты влип. К вечеру нужен вагон канифоли.
-------
Шайбин то, чего учудил. Волка одомашнил.
Пошёл в лес по брусничку, видит - волчара сидит на муравейнике. Глаза, говорит, грустные, как ноябрь. Шайбин к нему ползком-ползком подлез, из воротника гагарку обеденную вытащил тихонько, да волку протянул. Тот мол, взглянул на него недоверчиво, Шайбин сам гузочку надкусил, да снова протянул. Волк уже подался вперёд, ноздри раздул, да как хватанул гагарку, Шайбин аж взвизгнул.
Ну, думает, это дело подобрее бруснички, да и обеду нет, домой пойду. Начинает назад ползком удаляться, а волчара за ним! Почти до крыльца дополз - волк всё за ним вышагивает. Тут он мужества набрался, и как встанет на обе ноги! Да не волк, Шайбин. А волк видно сразу его зауважал за такую смелость, сам ему в руки прыгнул. Ну Шайбин так и занёс его в хату на руках.
Постелил ему в сенях, кормит от пуза, с понедельника дрессировать начнёт. Да только волк нет-нет, да в лес через окно поглядывает. Шайбин его разворачивает, а тот обратно.
------
Ну и денёк выдался. Мужики с самого утра калитками скрипели - Плешакову из Берлина полу-брюки муслиновые привезли. Лично начальник поезда вынес.
Плешаков не стерпел, прям в межвагонном пространстве их на себя накинул, пока Жижин зевак отвлекал игрой на ложках.
А на станции народу - тьма, кто мимо проходил бы, подумал, что карпов бесплатно раздают. Да только мимо некому ходить, все на Плешакова смотрят.
А тот знай себе красуется, но виду не подаёт. У Кобылина аж капилляр лопнул в глазу от зависти. Так двадцать минут и глядели, пока поезд дальше не тронулся. Кто-то из пассажиров заплакал, иные платочками махали, один чудак даже дальше не поехал, смотреть остался.
Поезд ушёл, а народ ещё долго не расходился. Стояли, переглядывались. К вечеру уже спорили - снимать их на ночь или нет. Решили не рисковать. Мало ли.
По качеству такого же нет. Недавно начал в телеге делать мелкие шизо-сельские истории для своих пяти подписчиков. Это первый более-менее осмысленный, где всё не крутится вокруг пары смешных слов.
Остальные такого типа:
-------
Скажу прямо - я влип. К вечеру нужен вагон канифоли.
Петрович пробросил вчера - вот же ж лудоман наш Генка, но повезло, вот и денюжки у него водиться стали.
Я смекнул - паять умею, денюжка нужна, времени свободного хоть отбавляй, а лудить нечем - канифоли нет.
Собрались, пошли с Пашкой моим в ночи, да совершили проникновение со взломом в цех трубопрокатный. Минут 40 к ряду я его на полки подбрасывал чтоб он канифоль хватал. Ящика 2-3 по самым скромным подсчётам набрали.
Оказалось на заводе смена ночная есть. Мужики с обеда вернулись, у меня аж Пашка подброшенный в воздухе завис. Щелбанов нам с ним надавали всем цехом, оставили до утра директора завода ждать.
Я то времени не терял из карманов канифоль потихоньку разбрасывал, а Пашка приуныл что-то, бусы из клюквы ему обещаны были за эту операцию, где уж теперь.
Утром директор пришел, рожа аж пунцовая от злости.
Кричать начал, громкими фамилиями разбрасываться, а вена как набухла у него на виске, того и гляди лопнет да скроет весь позор за кровью директорской. Четыре часа кричал, сходил на обед, вернулся подобрее уже.
Сказал прямо - ты влип. К вечеру нужен вагон канифоли.
-------
Шайбин то, чего учудил. Волка одомашнил.
Пошёл в лес по брусничку, видит - волчара сидит на муравейнике. Глаза, говорит, грустные, как ноябрь. Шайбин к нему ползком-ползком подлез, из воротника гагарку обеденную вытащил тихонько, да волку протянул. Тот мол, взглянул на него недоверчиво, Шайбин сам гузочку надкусил, да снова протянул. Волк уже подался вперёд, ноздри раздул, да как хватанул гагарку, Шайбин аж взвизгнул.
Ну, думает, это дело подобрее бруснички, да и обеду нет, домой пойду. Начинает назад ползком удаляться, а волчара за ним! Почти до крыльца дополз - волк всё за ним вышагивает. Тут он мужества набрался, и как встанет на обе ноги! Да не волк, Шайбин. А волк видно сразу его зауважал за такую смелость, сам ему в руки прыгнул. Ну Шайбин так и занёс его в хату на руках.
Постелил ему в сенях, кормит от пуза, с понедельника дрессировать начнёт. Да только волк нет-нет, да в лес через окно поглядывает. Шайбин его разворачивает, а тот обратно.
------
Ну и денёк выдался. Мужики с самого утра калитками скрипели - Плешакову из Берлина полу-брюки муслиновые привезли. Лично начальник поезда вынес.
Плешаков не стерпел, прям в межвагонном пространстве их на себя накинул, пока Жижин зевак отвлекал игрой на ложках.
А на станции народу - тьма, кто мимо проходил бы, подумал, что карпов бесплатно раздают. Да только мимо некому ходить, все на Плешакова смотрят.
А тот знай себе красуется, но виду не подаёт. У Кобылина аж капилляр лопнул в глазу от зависти. Так двадцать минут и глядели, пока поезд дальше не тронулся. Кто-то из пассажиров заплакал, иные платочками махали, один чудак даже дальше не поехал, смотреть остался.
Поезд ушёл, а народ ещё долго не расходился. Стояли, переглядывались. К вечеру уже спорили - снимать их на ночь или нет. Решили не рисковать. Мало ли.
Охуенный тредис так-то.
>>61267
Упоминание котов, кошек кажется мне слишком пошлым, заезженным. Ну правда, всем нравятся коты, их много в информационном поле, плюс это такая манипуляция - упомянул кота - внимание читателя за это зацепилось/читатель в теории умилился.
Ну и расскажи в целом, что значит для тебя это произведение?
Упоминание котов, кошек кажется мне слишком пошлым, заезженным. Ну правда, всем нравятся коты, их много в информационном поле, плюс это такая манипуляция - упомянул кота - внимание читателя за это зацепилось/читатель в теории умилился.
Ну и расскажи в целом, что значит для тебя это произведение?
>>61644
@progorklovka
@progorklovka
Сап, двач. Отправляю свою пробу малой формы.
Так вышло, что мы расстались навсегда. Ни ты, ни я не знаем где находится каждый из нас. Нам не суждено встретиться снова и заглянуть в глаза друг другу.
С каждым годом твое лицо в моей памяти становится все более похожим на тысячи других лиц. Звук твоего голоса становится похожим на тысячи других голосов. С каждым годом в моей памяти ты становишься все более похожим на других. Все меньше моментов, проведенных вместе. Все меньше слов, сказанных друг другу.
Однажды, ты и я одновременно поднимем голову к небу. Я увижу прекрасную полную Луну. Блеск от моих глаз пронесется сквозь сотни тысяч километров, отразится от Луны и найдет свое последнее пристанище в твоих глазах.
Так, неведомо для нас, мы соприкоснемся с тобой в последний раз. Блеск разбудит в тебе оставшиеся обо мне воспоминания, которые однажды угаснут навсегда подобно блеску моих глаз, прошедшему сотни тысяч километров на пути к тебе.
Так вышло, что мы расстались навсегда. Ни ты, ни я не знаем где находится каждый из нас. Нам не суждено встретиться снова и заглянуть в глаза друг другу.
С каждым годом твое лицо в моей памяти становится все более похожим на тысячи других лиц. Звук твоего голоса становится похожим на тысячи других голосов. С каждым годом в моей памяти ты становишься все более похожим на других. Все меньше моментов, проведенных вместе. Все меньше слов, сказанных друг другу.
Однажды, ты и я одновременно поднимем голову к небу. Я увижу прекрасную полную Луну. Блеск от моих глаз пронесется сквозь сотни тысяч километров, отразится от Луны и найдет свое последнее пристанище в твоих глазах.
Так, неведомо для нас, мы соприкоснемся с тобой в последний раз. Блеск разбудит в тебе оставшиеся обо мне воспоминания, которые однажды угаснут навсегда подобно блеску моих глаз, прошедшему сотни тысяч километров на пути к тебе.
В квартире находится "Он" и бутылка водки "Столичная".
- Раньше было хорошо..
- А когда "раньше"?
- Когда я разговаривал с неё, а не с водкой
- Ясно
Заводская пробка спиртного напитка ни разу, ни на милиметр, не отслонилась от горлышка бутыля.
Ни разу в этой квартире не звенели рюмки, ни разу не были открыты старые закатки с малосольными огурцами.
Никогда, ни одного бутыля, не было откупорено в пределах этих мерзких квадратных метров, построенных за долго до его рождения.
Свет лампочки, свисавшей с желтого от устроенного соседями потопа потолка, тускло освещал кухню и водку.
Хотелось бы чтоб этот свет был чуточку ласковей, но он такой какой он есть.
Иными словами водка была закрыта.
просто рандом из башки
- Раньше было хорошо..
- А когда "раньше"?
- Когда я разговаривал с неё, а не с водкой
- Ясно
Заводская пробка спиртного напитка ни разу, ни на милиметр, не отслонилась от горлышка бутыля.
Ни разу в этой квартире не звенели рюмки, ни разу не были открыты старые закатки с малосольными огурцами.
Никогда, ни одного бутыля, не было откупорено в пределах этих мерзких квадратных метров, построенных за долго до его рождения.
Свет лампочки, свисавшей с желтого от устроенного соседями потопа потолка, тускло освещал кухню и водку.
Хотелось бы чтоб этот свет был чуточку ласковей, но он такой какой он есть.
Иными словами водка была закрыта.
просто рандом из башки
>>61991
сори иногда конкретно мимо клавиш
сори иногда конкретно мимо клавиш
>>61991
Мне нравится такой рандом, и особенно неожиданный ход с тем, что водка закрыта. А можешь больше рассказать об этом тексте? Что тебя вдохновило?
Мне нравится такой рандом, и особенно неожиданный ход с тем, что водка закрыта. А можешь больше рассказать об этом тексте? Что тебя вдохновило?
>>61285
Язык хороший
Язык хороший
>>62040
саааап, во-первых спасибо, очень приятно, если отвечать на вопрос про вдохновение то чарльз буквоски, наверное :) обнял
саааап, во-первых спасибо, очень приятно, если отвечать на вопрос про вдохновение то чарльз буквоски, наверное :) обнял
>>62040
вообще, я в этом деле профан, просто люблю почитать, тебе респект мне очень нравится что ты написал выше)
буду ждать еще
вообще, я в этом деле профан, просто люблю почитать, тебе респект мне очень нравится что ты написал выше)
буду ждать еще
>>61285
Неплохо
Неплохо
"Вначале это были чудаки. Староваты для подростков, чересчур хорошо одеты для наркоманов, со слишком понимающе-печальными глазами для сумасшедших. Потом, разбирая картотеку, я наконец выясню — это были учёные.НИИ взрывотехники в полном составе, пара психиатров и один местный лингвист, всю жизнь изучавший фразеологизмы.
Как ещё позже объяснит мужчина в блекло-голубой рубашке "Начали ради эксперимента. Потом.... впрочем, вы не поймёте"
Вскоре их становилось всё больше и больше. Алкоголики искали компанию, творческие личности — эмоций, а кто-то просто ходил потому что пошли все друзья. Но, судя по всему, всех догоняло это загадочное "потом". И житель любой многоэтажки мог с утра увидеть настолько неправильное зрелище, что впору грешить на массовые галлюцинации.
Десятки людей, целая толпа, на крыше почти всего что высотностью больше пяти этажей — просто стоят по краям. Не кричат лозунги. Не слушают музыку. Просто стоят. Вызывая недоумение "на земле"
И вы знаете...я тоже долго не понимал. Я потратил две нервные недели и почти пять бессонных ночей, чтобы понять этот феномен. В других условиях я бы в этот забытый Богом город не поехал. А сейчас дошло, бывает же так? Здесь, на крыше, у меня впервые есть выбор, и он впервые что-то значит. Я могу спуститься — и до конца жизни лелеять в себе это захватывающее дух чувство. Могу прыгнуть — и превратить странную, но безобидную игру взрослых людей в "жуткий культ самоубийц". Могу любоваться красивой студенткой — она всё равно одухотворенно глядит на линию горизонта и меня не заметит. Могу закурить
Кстати, придется всё таки спуститься за сигаретами
Вот сейчас иду по пустой улице, и поражаюсь — как будто весь городок на крышах. Ларёк, кстати, оставили открытым — сигареты я позаимствовал. И всё такое странное, сновиденческое. Особенно поражают, в хорошем смысле, несколько десятков мужчин в спецовке — они зачем-то грузят огромные мешки с сахаром в подъезды. Очень забавно. И лица у них очень романтичные, с духом какой-то ушедшей эпохи — слишком старые для подростков, слишком ясныедля наркоманов,со слишком понимающе-печальными глазами для сумасшедших"
Такая вот зарисовочка, под впечатлением от документалки про 90-е
Как ещё позже объяснит мужчина в блекло-голубой рубашке "Начали ради эксперимента. Потом.... впрочем, вы не поймёте"
Вскоре их становилось всё больше и больше. Алкоголики искали компанию, творческие личности — эмоций, а кто-то просто ходил потому что пошли все друзья. Но, судя по всему, всех догоняло это загадочное "потом". И житель любой многоэтажки мог с утра увидеть настолько неправильное зрелище, что впору грешить на массовые галлюцинации.
Десятки людей, целая толпа, на крыше почти всего что высотностью больше пяти этажей — просто стоят по краям. Не кричат лозунги. Не слушают музыку. Просто стоят. Вызывая недоумение "на земле"
И вы знаете...я тоже долго не понимал. Я потратил две нервные недели и почти пять бессонных ночей, чтобы понять этот феномен. В других условиях я бы в этот забытый Богом город не поехал. А сейчас дошло, бывает же так? Здесь, на крыше, у меня впервые есть выбор, и он впервые что-то значит. Я могу спуститься — и до конца жизни лелеять в себе это захватывающее дух чувство. Могу прыгнуть — и превратить странную, но безобидную игру взрослых людей в "жуткий культ самоубийц". Могу любоваться красивой студенткой — она всё равно одухотворенно глядит на линию горизонта и меня не заметит. Могу закурить
Кстати, придется всё таки спуститься за сигаретами
Вот сейчас иду по пустой улице, и поражаюсь — как будто весь городок на крышах. Ларёк, кстати, оставили открытым — сигареты я позаимствовал. И всё такое странное, сновиденческое. Особенно поражают, в хорошем смысле, несколько десятков мужчин в спецовке — они зачем-то грузят огромные мешки с сахаром в подъезды. Очень забавно. И лица у них очень романтичные, с духом какой-то ушедшей эпохи — слишком старые для подростков, слишком ясныедля наркоманов,со слишком понимающе-печальными глазами для сумасшедших"
Такая вот зарисовочка, под впечатлением от документалки про 90-е
"Вначале это были чудаки. Староваты для подростков, чересчур хорошо одеты для наркоманов, со слишком понимающе-печальными глазами для сумасшедших. Потом, разбирая картотеку, я наконец выясню — это были учёные.НИИ взрывотехники в полном составе, пара психиатров и один местный лингвист, всю жизнь изучавший фразеологизмы.
Как ещё позже объяснит мужчина в блекло-голубой рубашке "Начали ради эксперимента. Потом.... впрочем, вы не поймёте"
Вскоре их становилось всё больше и больше. Алкоголики искали компанию, творческие личности — эмоций, а кто-то просто ходил потому что пошли все друзья. Но, судя по всему, всех догоняло это загадочное "потом". И житель любой многоэтажки мог с утра увидеть настолько неправильное зрелище, что впору грешить на массовые галлюцинации.
Десятки людей, целая толпа, на крыше почти всего что высотностью больше пяти этажей — просто стоят по краям. Не кричат лозунги. Не слушают музыку. Просто стоят. Вызывая недоумение "на земле"
И вы знаете...я тоже долго не понимал. Я потратил две нервные недели и почти пять бессонных ночей, чтобы понять этот феномен. В других условиях я бы в этот забытый Богом город не поехал. А сейчас дошло, бывает же так? Здесь, на крыше, у меня впервые есть выбор, и он впервые что-то значит. Я могу спуститься — и до конца жизни лелеять в себе это захватывающее дух чувство. Могу прыгнуть — и превратить странную, но безобидную игру взрослых людей в "жуткий культ самоубийц". Могу любоваться красивой студенткой — она всё равно одухотворенно глядит на линию горизонта и меня не заметит. Могу закурить
Кстати, придется всё таки спуститься за сигаретами
Вот сейчас иду по пустой улице, и поражаюсь — как будто весь городок на крышах. Ларёк, кстати, оставили открытым — сигареты я позаимствовал. И всё такое странное, сновиденческое. Особенно поражают, в хорошем смысле, несколько десятков мужчин в спецовке — они зачем-то грузят огромные мешки с сахаром в подъезды. Очень забавно. И лица у них очень романтичные, с духом какой-то ушедшей эпохи — слишком старые для подростков, слишком ясныедля наркоманов,со слишком понимающе-печальными глазами для сумасшедших"
Такая вот зарисовочка, под впечатлением от документалки про 90-е
Как ещё позже объяснит мужчина в блекло-голубой рубашке "Начали ради эксперимента. Потом.... впрочем, вы не поймёте"
Вскоре их становилось всё больше и больше. Алкоголики искали компанию, творческие личности — эмоций, а кто-то просто ходил потому что пошли все друзья. Но, судя по всему, всех догоняло это загадочное "потом". И житель любой многоэтажки мог с утра увидеть настолько неправильное зрелище, что впору грешить на массовые галлюцинации.
Десятки людей, целая толпа, на крыше почти всего что высотностью больше пяти этажей — просто стоят по краям. Не кричат лозунги. Не слушают музыку. Просто стоят. Вызывая недоумение "на земле"
И вы знаете...я тоже долго не понимал. Я потратил две нервные недели и почти пять бессонных ночей, чтобы понять этот феномен. В других условиях я бы в этот забытый Богом город не поехал. А сейчас дошло, бывает же так? Здесь, на крыше, у меня впервые есть выбор, и он впервые что-то значит. Я могу спуститься — и до конца жизни лелеять в себе это захватывающее дух чувство. Могу прыгнуть — и превратить странную, но безобидную игру взрослых людей в "жуткий культ самоубийц". Могу любоваться красивой студенткой — она всё равно одухотворенно глядит на линию горизонта и меня не заметит. Могу закурить
Кстати, придется всё таки спуститься за сигаретами
Вот сейчас иду по пустой улице, и поражаюсь — как будто весь городок на крышах. Ларёк, кстати, оставили открытым — сигареты я позаимствовал. И всё такое странное, сновиденческое. Особенно поражают, в хорошем смысле, несколько десятков мужчин в спецовке — они зачем-то грузят огромные мешки с сахаром в подъезды. Очень забавно. И лица у них очень романтичные, с духом какой-то ушедшей эпохи — слишком старые для подростков, слишком ясныедля наркоманов,со слишком понимающе-печальными глазами для сумасшедших"
Такая вот зарисовочка, под впечатлением от документалки про 90-е
>>62486
И вы тоже ходите по охуенно тонкому льду.... впрочем, вы всё поймёте, когда человечек обыкновенной наружности тихонечко постучит вам в дверь и предъявит удостоверение.
>они зачем-то грузят огромные мешки с сахаром в подъезды
И вы тоже ходите по охуенно тонкому льду.... впрочем, вы всё поймёте, когда человечек обыкновенной наружности тихонечко постучит вам в дверь и предъявит удостоверение.
>>62486
Снова привет, снова пишу о том что мне очень понравилось что ты написал. Уже поздно и котел не варит, обьясни суть данного текста?
ну и поделись уж тогда документалкой, всех благ)
Снова привет, снова пишу о том что мне очень понравилось что ты написал. Уже поздно и котел не варит, обьясни суть данного текста?
ну и поделись уж тогда документалкой, всех благ)
>>62682
Привет. Сути в общем никакой нет, просто стоп-кадр с историей. Родилась себе в голове картинка, она показалась достаточно вкусной чтобы дать ей лор в две страницы. А фраза в конце — единственно логичная. Ни на чем другом закончить её у меня не получилось (без шуток, я пытался).
Документалка — не вспомню, фоном слушал, но если найду — дам ссылку.
Привет. Сути в общем никакой нет, просто стоп-кадр с историей. Родилась себе в голове картинка, она показалась достаточно вкусной чтобы дать ей лор в две страницы. А фраза в конце — единственно логичная. Ни на чем другом закончить её у меня не получилось (без шуток, я пытался).
Документалка — не вспомню, фоном слушал, но если найду — дам ссылку.
>>62682
И да, I don't know почему ты пишешь "снова" — к анону выше я никакого отношения не имею
И да, I don't know почему ты пишешь "снова" — к анону выше я никакого отношения не имею
Жёлтого цвета бес-трава растёт в ином измерении. Её едят бедные, кому не хватает даже на выпивку. Ходят слухи, что если сжигать бес-траву, и всматриваться в языки огня, могут утащить демоны.
На самом деле, взглянув на огонь, обнимающий бес-траву, человек испытывает галлюцинации. Общество сторонится травоедов...
А я смотрю. В глазах обезумел пожар. Веди, в дальние миры, моя бес-трава.
На самом деле, взглянув на огонь, обнимающий бес-траву, человек испытывает галлюцинации. Общество сторонится травоедов...
А я смотрю. В глазах обезумел пожар. Веди, в дальние миры, моя бес-трава.
>>61285
чем-то напоминает дневники людей из метро исход
чем-то напоминает дневники людей из метро исход
>>62486
Очень интересно по содержанию. По форме не хватило красок, чтобы более пугали эти люди на крышах. Вот Стивена Кинга хочется лол.
Для меня это зарисовка в духе фантастики почему фантастики?, хз, социальной. Что типа люди внезапно стали собираться на крышах и не взаимодействовать и ничего не делать вообще. Даже пришло в голову, что хотел бы поучаствовать в таком молчаливом рейве мне это видится как рейв почему-то, хотя скорее похоже на мероприятие с психологическим уклоном. Просто прийти и постоять, помолчать час-два с другими людьми, также молча разойтись. В целом круто, пожалел, что сам не написал эту зарисовку.
Очень интересно по содержанию. По форме не хватило красок, чтобы более пугали эти люди на крышах. Вот Стивена Кинга хочется лол.
Для меня это зарисовка в духе фантастики почему фантастики?, хз, социальной. Что типа люди внезапно стали собираться на крышах и не взаимодействовать и ничего не делать вообще. Даже пришло в голову, что хотел бы поучаствовать в таком молчаливом рейве мне это видится как рейв почему-то, хотя скорее похоже на мероприятие с психологическим уклоном. Просто прийти и постоять, помолчать час-два с другими людьми, также молча разойтись. В целом круто, пожалел, что сам не написал эту зарисовку.
>>61285
Заявление
от библиотекарши Риммы Захаровны в сельсовет
Прошу принять меры в отношении гражданина портящего воздух в читальном зале.
Пришёл в нашу библиотеку. Взял подшивку "Сельской жизни" за 1974 год.
Через сорок минут начал. Сперва тихо, с перерывами. Потом гуще. К полудню в читальном зале дышать невозможно.
Я ему - "Гражданин, вы бы вышли, проветрились". А он - "Я, Римма Захаровна, за знаниями пришёл, а они редко благоухают. Вы почитайте что в семьдесят четвёртом про надои писали. Там такой запах между строк стоит".
Я проверила - действительно. Открываешь подшивку - пахнет. Не сильно, но есть.
Гражданин к тому времени уже ушёл.
На следующий день с женой вернулся. Говорит - "Знакомьтесь, моя супруга Марфа. Тоже хочет к знаниям приобщиться".
Через час в читальном зале такой дух стоял, что у меня герань свернулась. Открыла окна, так с подоконника воробьи посыпались. На улице прохожие воротниками носы затыкают.
Я им говорю - "Родненькие, может хватит на сегодня?". А Марфа - "Римма Захаровна, мы только по заголовкам пробежались. В семьдесят пятом, племенной бык осеменил тридцать голов разом, представляете?"
Я представила. И вышла в коридор.
Сегодня утром уже втроём пришли. Соседа привели. "Он у нас по части свиноводства, очень ландрасом интересуется".
Я им - "Вы же мне всю библиотеку провоняете". А сосед этот - "Римма Захаровна, а вы сами-то семьдесят шестой нюхали? Там статья про инновационные способы откорма молодняка. Я после неё на свинину в магазине по другому смотреть начал. Это не запах, это историческая правда".
Закрыла их троих в читальном зале, да пошла в магазин писать заявление.
Прошу сельсовет принять меры.
Либо выделить отдельное помещение для чтения старых газет. Либо запретить выдавать "Сельскую жизнь".
Боюсь завтра они вчетвером придут.
Заявление
от библиотекарши Риммы Захаровны в сельсовет
Прошу принять меры в отношении гражданина портящего воздух в читальном зале.
Пришёл в нашу библиотеку. Взял подшивку "Сельской жизни" за 1974 год.
Через сорок минут начал. Сперва тихо, с перерывами. Потом гуще. К полудню в читальном зале дышать невозможно.
Я ему - "Гражданин, вы бы вышли, проветрились". А он - "Я, Римма Захаровна, за знаниями пришёл, а они редко благоухают. Вы почитайте что в семьдесят четвёртом про надои писали. Там такой запах между строк стоит".
Я проверила - действительно. Открываешь подшивку - пахнет. Не сильно, но есть.
Гражданин к тому времени уже ушёл.
На следующий день с женой вернулся. Говорит - "Знакомьтесь, моя супруга Марфа. Тоже хочет к знаниям приобщиться".
Через час в читальном зале такой дух стоял, что у меня герань свернулась. Открыла окна, так с подоконника воробьи посыпались. На улице прохожие воротниками носы затыкают.
Я им говорю - "Родненькие, может хватит на сегодня?". А Марфа - "Римма Захаровна, мы только по заголовкам пробежались. В семьдесят пятом, племенной бык осеменил тридцать голов разом, представляете?"
Я представила. И вышла в коридор.
Сегодня утром уже втроём пришли. Соседа привели. "Он у нас по части свиноводства, очень ландрасом интересуется".
Я им - "Вы же мне всю библиотеку провоняете". А сосед этот - "Римма Захаровна, а вы сами-то семьдесят шестой нюхали? Там статья про инновационные способы откорма молодняка. Я после неё на свинину в магазине по другому смотреть начал. Это не запах, это историческая правда".
Закрыла их троих в читальном зале, да пошла в магазин писать заявление.
Прошу сельсовет принять меры.
Либо выделить отдельное помещение для чтения старых газет. Либо запретить выдавать "Сельскую жизнь".
Боюсь завтра они вчетвером придут.
>>61285
Заявление
от библиотекарши Риммы Захаровны в сельсовет
Прошу принять меры в отношении гражданина портящего воздух в читальном зале.
Пришёл в нашу библиотеку. Взял подшивку "Сельской жизни" за 1974 год.
Через сорок минут начал. Сперва тихо, с перерывами. Потом гуще. К полудню в читальном зале дышать невозможно.
Я ему - "Гражданин, вы бы вышли, проветрились". А он - "Я, Римма Захаровна, за знаниями пришёл, а они редко благоухают. Вы почитайте что в семьдесят четвёртом про надои писали. Там такой запах между строк стоит".
Я проверила - действительно. Открываешь подшивку - пахнет. Не сильно, но есть.
Гражданин к тому времени уже ушёл.
На следующий день с женой вернулся. Говорит - "Знакомьтесь, моя супруга Марфа. Тоже хочет к знаниям приобщиться".
Через час в читальном зале такой дух стоял, что у меня герань свернулась. Открыла окна, так с подоконника воробьи посыпались. На улице прохожие воротниками носы затыкают.
Я им говорю - "Родненькие, может хватит на сегодня?". А Марфа - "Римма Захаровна, мы только по заголовкам пробежались. В семьдесят пятом, племенной бык осеменил тридцать голов разом, представляете?"
Я представила. И вышла в коридор.
Сегодня утром уже втроём пришли. Соседа привели. "Он у нас по части свиноводства, очень ландрасом интересуется".
Я им - "Вы же мне всю библиотеку провоняете". А сосед этот - "Римма Захаровна, а вы сами-то семьдесят шестой нюхали? Там статья про инновационные способы откорма молодняка. Я после неё на свинину в магазине по другому смотреть начал. Это не запах, это историческая правда".
Закрыла их троих в читальном зале, да пошла в магазин писать заявление.
Прошу сельсовет принять меры.
Либо выделить отдельное помещение для чтения старых газет. Либо запретить выдавать "Сельскую жизнь".
Боюсь завтра они вчетвером придут.
Заявление
от библиотекарши Риммы Захаровны в сельсовет
Прошу принять меры в отношении гражданина портящего воздух в читальном зале.
Пришёл в нашу библиотеку. Взял подшивку "Сельской жизни" за 1974 год.
Через сорок минут начал. Сперва тихо, с перерывами. Потом гуще. К полудню в читальном зале дышать невозможно.
Я ему - "Гражданин, вы бы вышли, проветрились". А он - "Я, Римма Захаровна, за знаниями пришёл, а они редко благоухают. Вы почитайте что в семьдесят четвёртом про надои писали. Там такой запах между строк стоит".
Я проверила - действительно. Открываешь подшивку - пахнет. Не сильно, но есть.
Гражданин к тому времени уже ушёл.
На следующий день с женой вернулся. Говорит - "Знакомьтесь, моя супруга Марфа. Тоже хочет к знаниям приобщиться".
Через час в читальном зале такой дух стоял, что у меня герань свернулась. Открыла окна, так с подоконника воробьи посыпались. На улице прохожие воротниками носы затыкают.
Я им говорю - "Родненькие, может хватит на сегодня?". А Марфа - "Римма Захаровна, мы только по заголовкам пробежались. В семьдесят пятом, племенной бык осеменил тридцать голов разом, представляете?"
Я представила. И вышла в коридор.
Сегодня утром уже втроём пришли. Соседа привели. "Он у нас по части свиноводства, очень ландрасом интересуется".
Я им - "Вы же мне всю библиотеку провоняете". А сосед этот - "Римма Захаровна, а вы сами-то семьдесят шестой нюхали? Там статья про инновационные способы откорма молодняка. Я после неё на свинину в магазине по другому смотреть начал. Это не запах, это историческая правда".
Закрыла их троих в читальном зале, да пошла в магазин писать заявление.
Прошу сельсовет принять меры.
Либо выделить отдельное помещение для чтения старых газет. Либо запретить выдавать "Сельскую жизнь".
Боюсь завтра они вчетвером придут.
>>62685
блять надо меньше сидеть по ночам в компе сори, один хуй круто)
блять надо меньше сидеть по ночам в компе сори, один хуй круто)
>>62691
Отлично!
Отлично!
Лучший тред на всей доске.
Такая вот зариска
Отключился на пол минуты. Снилось море, две недели адового шторма. Похоже на американскую горку — тридцать секунд тебя тащит вверх, пять секунд вперёд, ты успеваешь расслабиться, выдохнуть...и тут же снова панически вдыхаешь, обрываясь на середине, посреди почти вертикального падения. Пацан, чуть младше меня, с крестиком на шее успевает пока поднимаемся встать на ноги, заправить крестик под кофту — и вместе с кораблем, словно берёт на себя часть его боли, падает вниз, с треском прикладываясь головой о что-то вроде дверного косяка, только без двери. И снова заправляет крестик. И снова поднимается.
Периферийным зрением я подмечаю тень (меня шатает так, что даже мысль о том чтобы повернуть головой и посмотреть вызывает отвращение) — она сидит, обняв колени, и качается в том же темпе — медленно к себе, пару секунд без движения, и резко затылком в стену. Возможно хозяин этой тени так и застыл от ужаса, сердце его, может быть, опаздывает уже на тысячу ударов, но тень живёт, и прекрасно справляется без него, и тело продолжает резонировать со штормом
Когда мы по какой-то причине перестаём падать, хочется самому биться об стену. От звука. Знаете, как большие дома "проседают"по ночам? А гул такой, будто проседает целый континент. Я пытаюсь отвлечься, представляю как ребенок держит в руке кораблик, качает его, изображает своим высоким голосом шум волн. И внизу машинки, солдаты, пистолеты, ножички, куклы сестры, банка с гвоздями, а наверху — мы. В его руках, снова и снова, вверх, пауза, вниз с ускорением. Кто сказал что ад под землёй? Он может быть и наверху
Проснулся напуганным. Качка тут же исчезла, и секунду я искренне боялся что у меня от её инерции выпадут глазные яблоки
Отключился на пол минуты. Снилось море, две недели адового шторма. Похоже на американскую горку — тридцать секунд тебя тащит вверх, пять секунд вперёд, ты успеваешь расслабиться, выдохнуть...и тут же снова панически вдыхаешь, обрываясь на середине, посреди почти вертикального падения. Пацан, чуть младше меня, с крестиком на шее успевает пока поднимаемся встать на ноги, заправить крестик под кофту — и вместе с кораблем, словно берёт на себя часть его боли, падает вниз, с треском прикладываясь головой о что-то вроде дверного косяка, только без двери. И снова заправляет крестик. И снова поднимается.
Периферийным зрением я подмечаю тень (меня шатает так, что даже мысль о том чтобы повернуть головой и посмотреть вызывает отвращение) — она сидит, обняв колени, и качается в том же темпе — медленно к себе, пару секунд без движения, и резко затылком в стену. Возможно хозяин этой тени так и застыл от ужаса, сердце его, может быть, опаздывает уже на тысячу ударов, но тень живёт, и прекрасно справляется без него, и тело продолжает резонировать со штормом
Когда мы по какой-то причине перестаём падать, хочется самому биться об стену. От звука. Знаете, как большие дома "проседают"по ночам? А гул такой, будто проседает целый континент. Я пытаюсь отвлечься, представляю как ребенок держит в руке кораблик, качает его, изображает своим высоким голосом шум волн. И внизу машинки, солдаты, пистолеты, ножички, куклы сестры, банка с гвоздями, а наверху — мы. В его руках, снова и снова, вверх, пауза, вниз с ускорением. Кто сказал что ад под землёй? Он может быть и наверху
Проснулся напуганным. Качка тут же исчезла, и секунду я искренне боялся что у меня от её инерции выпадут глазные яблоки
>>63081
То что пацан снова и снова заправляет крестик понравилось. Понимаю, что ты, скорее всего, что-то в это вкладывал, не знаю что, но понравилось!
Да и то, что пацан назван именно пацаном, так просто, по дворовому - тоже круто.
Нет, не понравилось, слишком напыщенно.
Очень круто, я серьезно.
Первые два абзаца - зачет, кайф.
Слишком много деталей, теряется интерес когда читаешь. Это действительно сон, ну, или часть сна?
Как-то вообще выбивается, если бы во время самого сна было что-о про глаза, то ок, а так скорее эффект "чиво???? какие еще глазные яблоки?".
Спасибо большое, что поделился!
Хочется поискать смысл. Что для тебя образы пацана, тени, которые качаются? А что ГГ, который как будто просто наблюдатель и ни в чем не участвует?
>выпадут глазные яблоки
То что пацан снова и снова заправляет крестик понравилось. Понимаю, что ты, скорее всего, что-то в это вкладывал, не знаю что, но понравилось!
Да и то, что пацан назван именно пацаном, так просто, по дворовому - тоже круто.
>вместе с кораблем, словно берёт на себя часть его боли
Нет, не понравилось, слишком напыщенно.
>сердце его, может быть, опаздывает уже на тысячу ударов
Очень круто, я серьезно.
Первые два абзаца - зачет, кайф.
>Когда мы по какой-то причине перестаём падать, хочется самому биться об стену. От звука. Знаете, как большие дома "проседают"по ночам? А гул такой, будто проседает целый континент. Я пытаюсь отвлечься, представляю как ребенок держит в руке кораблик, качает его, изображает своим высоким голосом шум волн. И внизу машинки, солдаты, пистолеты, ножички, куклы сестры, банка с гвоздями, а наверху — мы. В его руках, снова и снова, вверх, пауза, вниз с ускорением.
Слишком много деталей, теряется интерес когда читаешь. Это действительно сон, ну, или часть сна?
>выпадут глазные яблоки
Как-то вообще выбивается, если бы во время самого сна было что-о про глаза, то ок, а так скорее эффект "чиво???? какие еще глазные яблоки?".
Спасибо большое, что поделился!
Хочется поискать смысл. Что для тебя образы пацана, тени, которые качаются? А что ГГ, который как будто просто наблюдатель и ни в чем не участвует?
>>63139
Если бы этого был смысл — это бы не было зарисовкой. У этого есть небольшая история создания. Автомобильная авария была, нормальная, с носилками. И мы — а прошло два года — впервые обсуждали это тет-а-тет с одним из участников событий. Выяснилось две вещи— во, первых, мы с ним смотрели в этот момент в разные стороны, во-вторых испытали одно и то же ощущение — вверх, резко вниз. Потом был сон — та же авария, но растянутая во времени и повторенная сколько-то раз, во сне считать тяжело. Дальше — дело техники, и перевод абстрактных ощущений в конкретные крестики.
А по поводу глазных яблок — не знаю, есть у некоторых такая херня: если они во сне, например, падают, то при просыпаются с чувством падения. Если бегут — просыпаются с напряжёнными ногами. Инерция. Возможно, у тебя этого нет. Но возможно неудачное словосочетание. Не ложится. Может быть
Если бы этого был смысл — это бы не было зарисовкой. У этого есть небольшая история создания. Автомобильная авария была, нормальная, с носилками. И мы — а прошло два года — впервые обсуждали это тет-а-тет с одним из участников событий. Выяснилось две вещи— во, первых, мы с ним смотрели в этот момент в разные стороны, во-вторых испытали одно и то же ощущение — вверх, резко вниз. Потом был сон — та же авария, но растянутая во времени и повторенная сколько-то раз, во сне считать тяжело. Дальше — дело техники, и перевод абстрактных ощущений в конкретные крестики.
А по поводу глазных яблок — не знаю, есть у некоторых такая херня: если они во сне, например, падают, то при просыпаются с чувством падения. Если бегут — просыпаются с напряжёнными ногами. Инерция. Возможно, у тебя этого нет. Но возможно неудачное словосочетание. Не ложится. Может быть
1.
В лесу, где солнечные лучи едва проходят сквозь кроны, ходит исполинский медведь, размером с экскаватор. Снуёт между стволами деревьев, кажущихся на его фоне черенками. Острые зубы исполина запачканы чужой кровью, но он всегда хочет ещё захватить цепкими лапами мяса. Толстокожий «Кинг-Конг», здесь он и хозяин леса, и гангстер животного мира. Медленно бредёт, ломая тонкие берёзы-спички, неповоротливый «Джаггернаут» стенает от боли. Чихает, и вместе с соплями и слюной вылетают черви-паразиты, вмиг умирая, покидая тело носителя. Крошечные подселенцы, грызут заживо зверя-гиганта изнутри, щекочут мозг. У медведя заплетаются друг-о-друга лапы, и он, не в состоянии идти дальше, ложится у дуба.
*
Вечер: лес притих. Человек, крепко сжимая пальцами ружьё, уже долго шёл по тропе, расчищенной гигантом от ветвей и кустов. Не считая останков кабана, охотнику никто не встречался. Но, наконец-то, дорога вывела к огромному, замершему силуэту. Охотник снял с шеи бинокль, приставил к глазам. У дуба лежал медведь, неподвижно, вроде бы даже не дыша. Зверолов вернул бинокль на шейный ремень, вцепился побелевшими пальцами в двуствольное ружьё и аккуратно двинулся к то ли спящему, то ли мёртвому животному. Приблизившись на расстояние около 15 метров, зажав рукоятку оружия под мышкой, прицелившись в тушу, он нажал на курок. От выстрела все птицы в округе взметнулись в небо. Сам медведь не шевельнулся. Охотник подступил ближе к остывающему телу зверя. Даже сейчас медведь хищно скалился. На его лице замерли белые черви-паразиты. Охотник подумал, что даже на толстокожего «Кинг-Конга», хозяина леса и гангстера животного мира, найдётся кто-то сильнее.
*
Вечер: лес притих. Человек, крепко сжимая пальцами ружьё, уже долго шёл по тропе, расчищенной гигантом от ветвей и кустов. Не считая останков кабана, охотнику никто не встречался. Но, наконец-то, дорога вывела к огромному, замершему силуэту. Охотник снял с шеи бинокль, приставил к глазам. У дуба лежал медведь, неподвижно, вроде бы даже не дыша. Зверолов вернул бинокль на шейный ремень, вцепился побелевшими пальцами в двуствольное ружьё и аккуратно двинулся к то ли спящему, то ли мёртвому животному. Приблизившись на расстояние около 15 метров, зажав рукоятку оружия под мышкой, прицелившись в тушу, он нажал на курок. От выстрела все птицы в округе взметнулись в небо. Сам медведь не шевельнулся. Охотник подступил ближе к остывающему телу зверя. Даже сейчас медведь хищно скалился. На его лице замерли белые черви-паразиты. Охотник подумал, что даже на толстокожего «Кинг-Конга», хозяина леса и гангстера животного мира, найдётся кто-то сильнее.
Как и для многие, я считаю курьерку временной работой, которую нужно потерпеть, чтобы встать на ноги. Около двадцати дней в месяц я просыпаюсь в восемь, одеваюсь, «выхожу на линию» в приложении для курьеров и ложусь спать обратно. Первый заказ обычно падает часа через пол, тогда телефон орет сиреной. Снова встаю, смотрю, что это за заказ. Если ресторан - пойдет, продуктовый магазин - полнейшая срань. В магазинах заказы гораздо тяжелее и объемнее, они даже не всегда вмещаются в желтый термокороб - приходится идти и с нагруженной спиной, и с тяжелыми пакетами в руках. Обычный рабочий день выглядит так: хожу между новостройками, панельками, магазинами, ТЦ, фудкортами. Иногда приходится тащиться через рощи, убегать от собак. Однажды даже шел через натуральное болото. Постоянно что-то слушаю. В этом месяце "Защиту Лужина" - Набокова советуют как образец того, как писать красиво, достойно. Периодически останавливаюсь и записываю что-то из услышанного в заметки, добавляя ярлык «как писать» или «украсть это у Набокова». Иногда пишу что-то свое, но это обычно не продолжение того, что написано ранее, а случайное: необычная метафора, колкая шутка, новая интересная форма, в которую можно упаковать глубокий смысл. Всю зиму слушал "Слово живое и мертвое" - составил длинный список "моветонов", "канцеляризмов", "нелепых заимствований".
После работы, пока ужинаю, систематизирую заметки. Читать свое обычно тяжело - большинство кажется стыдным, нелепым, наивным. Но, бывают и такие наброски, которые вызывают удивление, восхищение - «какая глубокая мысль!» или «как это я так красиво написал?". После разбора заметок, по плану, собственно, творчество. Не знаю как другие, а я не особо насилую себя, если не получается написать ни строки. После, или вместо творчества, захожу на форум, где, такие же как и я непрофеессионалы делятся тем, что пишут, ищут оценки и внимания. Как и всем творцам, мне особенно нравится, когда на то, что я написал кто-то отреагировал, даже если эта реакция - краткий вердикт вррде «говно», "хуйня". Редактирую что-то из старого перед тем как выложить, иногда даже выкладываю. Внимательно читаю то, чем делятся другие, если получается, даю развернутые отзывы. Так проходит обычный день, я вполне удовлетворен, сплю крепко.
И вот он - четвертей выходной. За неделю скопилась куча идей, множество разрозненных фраз - «глубоких», «колких», «личных», "волнующих, чувственных". Есть даже пара цельных «смыслов», есть «формы», в которые эти «смыслы» можно впихнуть. Есть цельные описания будущих героев творчества, в основном, списанные клиентов курьерки - вручив челловеку заказ, я по лицу и голосу стараюсь определить, какая у него была судьба, и какое его ждет будущее. Придумываю характер, личность.
Но, несмотря на то, что есть много матераиала, с которым можно работать, все эти дни я пью и дрочу. Трусы натурально затвердели от засохшей спермы. Вокруг пустые пивные бутылки, упаковки из под помойной готовой еды из магнита, дрочильные салфетки. В одной вкладке браузера порнуха, в другой - аудиокнига "Преступление и наказание", то есть из колонок действительно одновременно звучит " ах ах, еще, еще, какой большой" и "неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права власть иметь". Самое странное, а, возможно, даже страшное - мастурбируя, я внимательно слушаю Достоевского. Могу рассказать и про Свидригайлова, и про Порфирия Порфирьевича, не давая отдыха рукам и члену. А все, что написано за эти четыре дня - такие же отрывочные, случайные фразы, которые я и в будни пишу. Творчества ноль - четыре дня запой и порно.
И даже рад, что завтра на работу пойду. Войду в привычный ритм, все как будто устаканится. А работу я ненавижу. Но, как будто, там моё место. То, что привычно, понятно. А главное, там мной руководят, говорят что делать, там я другим должен. А когда мной не управляют, когда себе должен - тогда теряюсь, несчастным себя чувствую. Писать я себе должен, но не пишу, потому что себе долги не отдаю, да и, как будто, не могу отдать. Рабство - самое настоящее, причём добровольное! Давно, давно ничего не писал цельного. Все эти отдельные, случайны строчечки - уже ненавижу их, бредятиной считаю, насмешкой надо мной, но и их боюсь потерять, ведь они - хоть какая-то связь с творчеством! А работать... Ну там хотя бы благодарят. Клиенты часто искренне улыбаются, когда вручаю заказ, нравится это. Чаевые дают иногда. Да даже когда в приложении приходит уведомление «Успешно! Заказ доставлен!», внутри как-то хорошо становится!
После работы, пока ужинаю, систематизирую заметки. Читать свое обычно тяжело - большинство кажется стыдным, нелепым, наивным. Но, бывают и такие наброски, которые вызывают удивление, восхищение - «какая глубокая мысль!» или «как это я так красиво написал?". После разбора заметок, по плану, собственно, творчество. Не знаю как другие, а я не особо насилую себя, если не получается написать ни строки. После, или вместо творчества, захожу на форум, где, такие же как и я непрофеессионалы делятся тем, что пишут, ищут оценки и внимания. Как и всем творцам, мне особенно нравится, когда на то, что я написал кто-то отреагировал, даже если эта реакция - краткий вердикт вррде «говно», "хуйня". Редактирую что-то из старого перед тем как выложить, иногда даже выкладываю. Внимательно читаю то, чем делятся другие, если получается, даю развернутые отзывы. Так проходит обычный день, я вполне удовлетворен, сплю крепко.
И вот он - четвертей выходной. За неделю скопилась куча идей, множество разрозненных фраз - «глубоких», «колких», «личных», "волнующих, чувственных". Есть даже пара цельных «смыслов», есть «формы», в которые эти «смыслы» можно впихнуть. Есть цельные описания будущих героев творчества, в основном, списанные клиентов курьерки - вручив челловеку заказ, я по лицу и голосу стараюсь определить, какая у него была судьба, и какое его ждет будущее. Придумываю характер, личность.
Но, несмотря на то, что есть много матераиала, с которым можно работать, все эти дни я пью и дрочу. Трусы натурально затвердели от засохшей спермы. Вокруг пустые пивные бутылки, упаковки из под помойной готовой еды из магнита, дрочильные салфетки. В одной вкладке браузера порнуха, в другой - аудиокнига "Преступление и наказание", то есть из колонок действительно одновременно звучит " ах ах, еще, еще, какой большой" и "неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права власть иметь". Самое странное, а, возможно, даже страшное - мастурбируя, я внимательно слушаю Достоевского. Могу рассказать и про Свидригайлова, и про Порфирия Порфирьевича, не давая отдыха рукам и члену. А все, что написано за эти четыре дня - такие же отрывочные, случайные фразы, которые я и в будни пишу. Творчества ноль - четыре дня запой и порно.
И даже рад, что завтра на работу пойду. Войду в привычный ритм, все как будто устаканится. А работу я ненавижу. Но, как будто, там моё место. То, что привычно, понятно. А главное, там мной руководят, говорят что делать, там я другим должен. А когда мной не управляют, когда себе должен - тогда теряюсь, несчастным себя чувствую. Писать я себе должен, но не пишу, потому что себе долги не отдаю, да и, как будто, не могу отдать. Рабство - самое настоящее, причём добровольное! Давно, давно ничего не писал цельного. Все эти отдельные, случайны строчечки - уже ненавижу их, бредятиной считаю, насмешкой надо мной, но и их боюсь потерять, ведь они - хоть какая-то связь с творчеством! А работать... Ну там хотя бы благодарят. Клиенты часто искренне улыбаются, когда вручаю заказ, нравится это. Чаевые дают иногда. Да даже когда в приложении приходит уведомление «Успешно! Заказ доставлен!», внутри как-то хорошо становится!
Как и для многие, я считаю курьерку временной работой, которую нужно потерпеть, чтобы встать на ноги. Около двадцати дней в месяц я просыпаюсь в восемь, одеваюсь, «выхожу на линию» в приложении для курьеров и ложусь спать обратно. Первый заказ обычно падает часа через пол, тогда телефон орет сиреной. Снова встаю, смотрю, что это за заказ. Если ресторан - пойдет, продуктовый магазин - полнейшая срань. В магазинах заказы гораздо тяжелее и объемнее, они даже не всегда вмещаются в желтый термокороб - приходится идти и с нагруженной спиной, и с тяжелыми пакетами в руках. Обычный рабочий день выглядит так: хожу между новостройками, панельками, магазинами, ТЦ, фудкортами. Иногда приходится тащиться через рощи, убегать от собак. Однажды даже шел через натуральное болото. Постоянно что-то слушаю. В этом месяце "Защиту Лужина" - Набокова советуют как образец того, как писать красиво, достойно. Периодически останавливаюсь и записываю что-то из услышанного в заметки, добавляя ярлык «как писать» или «украсть это у Набокова». Иногда пишу что-то свое, но это обычно не продолжение того, что написано ранее, а случайное: необычная метафора, колкая шутка, новая интересная форма, в которую можно упаковать глубокий смысл. Всю зиму слушал "Слово живое и мертвое" - составил длинный список "моветонов", "канцеляризмов", "нелепых заимствований".
После работы, пока ужинаю, систематизирую заметки. Читать свое обычно тяжело - большинство кажется стыдным, нелепым, наивным. Но, бывают и такие наброски, которые вызывают удивление, восхищение - «какая глубокая мысль!» или «как это я так красиво написал?". После разбора заметок, по плану, собственно, творчество. Не знаю как другие, а я не особо насилую себя, если не получается написать ни строки. После, или вместо творчества, захожу на форум, где, такие же как и я непрофеессионалы делятся тем, что пишут, ищут оценки и внимания. Как и всем творцам, мне особенно нравится, когда на то, что я написал кто-то отреагировал, даже если эта реакция - краткий вердикт вррде «говно», "хуйня". Редактирую что-то из старого перед тем как выложить, иногда даже выкладываю. Внимательно читаю то, чем делятся другие, если получается, даю развернутые отзывы. Так проходит обычный день, я вполне удовлетворен, сплю крепко.
И вот он - четвертей выходной. За неделю скопилась куча идей, множество разрозненных фраз - «глубоких», «колких», «личных», "волнующих, чувственных". Есть даже пара цельных «смыслов», есть «формы», в которые эти «смыслы» можно впихнуть. Есть цельные описания будущих героев творчества, в основном, списанные клиентов курьерки - вручив челловеку заказ, я по лицу и голосу стараюсь определить, какая у него была судьба, и какое его ждет будущее. Придумываю характер, личность.
Но, несмотря на то, что есть много матераиала, с которым можно работать, все эти дни я пью и дрочу. Трусы натурально затвердели от засохшей спермы. Вокруг пустые пивные бутылки, упаковки из под помойной готовой еды из магнита, дрочильные салфетки. В одной вкладке браузера порнуха, в другой - аудиокнига "Преступление и наказание", то есть из колонок действительно одновременно звучит " ах ах, еще, еще, какой большой" и "неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права власть иметь". Самое странное, а, возможно, даже страшное - мастурбируя, я внимательно слушаю Достоевского. Могу рассказать и про Свидригайлова, и про Порфирия Порфирьевича, не давая отдыха рукам и члену. А все, что написано за эти четыре дня - такие же отрывочные, случайные фразы, которые я и в будни пишу. Творчества ноль - четыре дня запой и порно.
И даже рад, что завтра на работу пойду. Войду в привычный ритм, все как будто устаканится. А работу я ненавижу. Но, как будто, там моё место. То, что привычно, понятно. А главное, там мной руководят, говорят что делать, там я другим должен. А когда мной не управляют, когда себе должен - тогда теряюсь, несчастным себя чувствую. Писать я себе должен, но не пишу, потому что себе долги не отдаю, да и, как будто, не могу отдать. Рабство - самое настоящее, причём добровольное! Давно, давно ничего не писал цельного. Все эти отдельные, случайны строчечки - уже ненавижу их, бредятиной считаю, насмешкой надо мной, но и их боюсь потерять, ведь они - хоть какая-то связь с творчеством! А работать... Ну там хотя бы благодарят. Клиенты часто искренне улыбаются, когда вручаю заказ, нравится это. Чаевые дают иногда. Да даже когда в приложении приходит уведомление «Успешно! Заказ доставлен!», внутри как-то хорошо становится!
После работы, пока ужинаю, систематизирую заметки. Читать свое обычно тяжело - большинство кажется стыдным, нелепым, наивным. Но, бывают и такие наброски, которые вызывают удивление, восхищение - «какая глубокая мысль!» или «как это я так красиво написал?". После разбора заметок, по плану, собственно, творчество. Не знаю как другие, а я не особо насилую себя, если не получается написать ни строки. После, или вместо творчества, захожу на форум, где, такие же как и я непрофеессионалы делятся тем, что пишут, ищут оценки и внимания. Как и всем творцам, мне особенно нравится, когда на то, что я написал кто-то отреагировал, даже если эта реакция - краткий вердикт вррде «говно», "хуйня". Редактирую что-то из старого перед тем как выложить, иногда даже выкладываю. Внимательно читаю то, чем делятся другие, если получается, даю развернутые отзывы. Так проходит обычный день, я вполне удовлетворен, сплю крепко.
И вот он - четвертей выходной. За неделю скопилась куча идей, множество разрозненных фраз - «глубоких», «колких», «личных», "волнующих, чувственных". Есть даже пара цельных «смыслов», есть «формы», в которые эти «смыслы» можно впихнуть. Есть цельные описания будущих героев творчества, в основном, списанные клиентов курьерки - вручив челловеку заказ, я по лицу и голосу стараюсь определить, какая у него была судьба, и какое его ждет будущее. Придумываю характер, личность.
Но, несмотря на то, что есть много матераиала, с которым можно работать, все эти дни я пью и дрочу. Трусы натурально затвердели от засохшей спермы. Вокруг пустые пивные бутылки, упаковки из под помойной готовой еды из магнита, дрочильные салфетки. В одной вкладке браузера порнуха, в другой - аудиокнига "Преступление и наказание", то есть из колонок действительно одновременно звучит " ах ах, еще, еще, какой большой" и "неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права власть иметь". Самое странное, а, возможно, даже страшное - мастурбируя, я внимательно слушаю Достоевского. Могу рассказать и про Свидригайлова, и про Порфирия Порфирьевича, не давая отдыха рукам и члену. А все, что написано за эти четыре дня - такие же отрывочные, случайные фразы, которые я и в будни пишу. Творчества ноль - четыре дня запой и порно.
И даже рад, что завтра на работу пойду. Войду в привычный ритм, все как будто устаканится. А работу я ненавижу. Но, как будто, там моё место. То, что привычно, понятно. А главное, там мной руководят, говорят что делать, там я другим должен. А когда мной не управляют, когда себе должен - тогда теряюсь, несчастным себя чувствую. Писать я себе должен, но не пишу, потому что себе долги не отдаю, да и, как будто, не могу отдать. Рабство - самое настоящее, причём добровольное! Давно, давно ничего не писал цельного. Все эти отдельные, случайны строчечки - уже ненавижу их, бредятиной считаю, насмешкой надо мной, но и их боюсь потерять, ведь они - хоть какая-то связь с творчеством! А работать... Ну там хотя бы благодарят. Клиенты часто искренне улыбаются, когда вручаю заказ, нравится это. Чаевые дают иногда. Да даже когда в приложении приходит уведомление «Успешно! Заказ доставлен!», внутри как-то хорошо становится!
996 Кб, 1430x1073>>63742
Жанр - реализм, судьбоописание, ПРО ЛЯМКУ ТЯЖЕЛУЮ, КОТОРУЮ ТЯНУТЬ ПРИХОДИТСЫЯ
Жанр - реализм, судьбоописание, ПРО ЛЯМКУ ТЯЖЕЛУЮ, КОТОРУЮ ТЯНУТЬ ПРИХОДИТСЫЯ
Мы идём по лесопосадке уже третий час. Никто не ноет. Но включены все четыре фонарика.
Вот высоченный, во все два двадцать, рыжий — он бы внушал страх, если бы не был таким худым и не улыбался так заискивающе. Кажется, он детдомовский — я не уверен в своём английском, возможно просто весёлый парень из веселой семьи. Во всю спину — не то Дева Мария, не то его бывшая. Он пригибается, чтобы не задирать плечом наш ценный груз. Именно он надоумил остальных ехать в штаты Душа компании, рубаха парень, то что остальные называют "лебен-дэр-пати". Он купил мне пива. Розочка, расцветшая в моих руках, посажена им. Они, на их стрёмном наречии, сказали бы "Харлекин". Не спрашивайте зачем лишняя буква в начале. Я не уверен.
А вот его полная противоположность — юноша с анемичным лицом, он бы скосил за интеллигента, если бы не был абсолютно лыс. Его я понимаю от стены до стены. Ещё одна буква "Ха" — "хероин", возможно,самый ревнивый бог европейского пантеона — и подстать ему, этот парень старомоден, холоден и статично опасен. Для его едва живого тела это был единственный способ услужить своему богу. Именно он бросил тот взгляд, из-за которого Арлекин начал чуть громче рассказывать байку, в моих руках расцвела розочка, и вообще, если кого винить — его. Но я иду по соседству с ним, и мне жаль его — девятнадцатилетнего подстрекателя к разбойному нападению, с нереально текущим носом и дискантом "ломка в 22 года" — сильно больше остальных. Как будто пройдет ещё три шага и затянет — "Пропала Мальвина, невеста моя"
Невесте плевать. Если автор исходной сказки подразумевал в домике Мальвины загробный мир — он попал на все сто. Она мертвецки спокойна в ста ситуациях из ста, не произносит больше трёх слов за предложение, её на нашей прошлой работе домогался бородатый араб. Я боюсь её, хотя мой английский не пропускает на слух и половины её речи. Клянусь, она что-то сделала — этот белокурый харизмат сжался а моём зрении до бумажника. До обратных билетов и носа Пьеро, который наконец перестанет течь. Я лишь хотел чтобы она кивнула. И розочка. Не рассчитал, простите ради бога.
Мы сбежали из очень неприятного места. Поверьте, у вас очень хорошая работа. И прекрасная семья. У нас теперь есть ключик, ценой примерно в триста баксов, и водительские в который Арлекин вклеит своё фото. Арабу мы должны полтора миллиона. При мысли о том что будет с Мальвиной, если он нас поймает, у меня сжимается сердце — тут не надо обладать приемлемым английским.
И вот мы в четвертом — Арлекин, Пьеро, Мальвина, Артемон — тащим труп Буратино в посадку.
Вот высоченный, во все два двадцать, рыжий — он бы внушал страх, если бы не был таким худым и не улыбался так заискивающе. Кажется, он детдомовский — я не уверен в своём английском, возможно просто весёлый парень из веселой семьи. Во всю спину — не то Дева Мария, не то его бывшая. Он пригибается, чтобы не задирать плечом наш ценный груз. Именно он надоумил остальных ехать в штаты Душа компании, рубаха парень, то что остальные называют "лебен-дэр-пати". Он купил мне пива. Розочка, расцветшая в моих руках, посажена им. Они, на их стрёмном наречии, сказали бы "Харлекин". Не спрашивайте зачем лишняя буква в начале. Я не уверен.
А вот его полная противоположность — юноша с анемичным лицом, он бы скосил за интеллигента, если бы не был абсолютно лыс. Его я понимаю от стены до стены. Ещё одна буква "Ха" — "хероин", возможно,самый ревнивый бог европейского пантеона — и подстать ему, этот парень старомоден, холоден и статично опасен. Для его едва живого тела это был единственный способ услужить своему богу. Именно он бросил тот взгляд, из-за которого Арлекин начал чуть громче рассказывать байку, в моих руках расцвела розочка, и вообще, если кого винить — его. Но я иду по соседству с ним, и мне жаль его — девятнадцатилетнего подстрекателя к разбойному нападению, с нереально текущим носом и дискантом "ломка в 22 года" — сильно больше остальных. Как будто пройдет ещё три шага и затянет — "Пропала Мальвина, невеста моя"
Невесте плевать. Если автор исходной сказки подразумевал в домике Мальвины загробный мир — он попал на все сто. Она мертвецки спокойна в ста ситуациях из ста, не произносит больше трёх слов за предложение, её на нашей прошлой работе домогался бородатый араб. Я боюсь её, хотя мой английский не пропускает на слух и половины её речи. Клянусь, она что-то сделала — этот белокурый харизмат сжался а моём зрении до бумажника. До обратных билетов и носа Пьеро, который наконец перестанет течь. Я лишь хотел чтобы она кивнула. И розочка. Не рассчитал, простите ради бога.
Мы сбежали из очень неприятного места. Поверьте, у вас очень хорошая работа. И прекрасная семья. У нас теперь есть ключик, ценой примерно в триста баксов, и водительские в который Арлекин вклеит своё фото. Арабу мы должны полтора миллиона. При мысли о том что будет с Мальвиной, если он нас поймает, у меня сжимается сердце — тут не надо обладать приемлемым английским.
И вот мы в четвертом — Арлекин, Пьеро, Мальвина, Артемон — тащим труп Буратино в посадку.
Мы идём по лесопосадке уже третий час. Никто не ноет. Но включены все четыре фонарика.
Вот высоченный, во все два двадцать, рыжий — он бы внушал страх, если бы не был таким худым и не улыбался так заискивающе. Кажется, он детдомовский — я не уверен в своём английском, возможно просто весёлый парень из веселой семьи. Во всю спину — не то Дева Мария, не то его бывшая. Он пригибается, чтобы не задирать плечом наш ценный груз. Именно он надоумил остальных ехать в штаты Душа компании, рубаха парень, то что остальные называют "лебен-дэр-пати". Он купил мне пива. Розочка, расцветшая в моих руках, посажена им. Они, на их стрёмном наречии, сказали бы "Харлекин". Не спрашивайте зачем лишняя буква в начале. Я не уверен.
А вот его полная противоположность — юноша с анемичным лицом, он бы скосил за интеллигента, если бы не был абсолютно лыс. Его я понимаю от стены до стены. Ещё одна буква "Ха" — "хероин", возможно,самый ревнивый бог европейского пантеона — и подстать ему, этот парень старомоден, холоден и статично опасен. Для его едва живого тела это был единственный способ услужить своему богу. Именно он бросил тот взгляд, из-за которого Арлекин начал чуть громче рассказывать байку, в моих руках расцвела розочка, и вообще, если кого винить — его. Но я иду по соседству с ним, и мне жаль его — девятнадцатилетнего подстрекателя к разбойному нападению, с нереально текущим носом и дискантом "ломка в 22 года" — сильно больше остальных. Как будто пройдет ещё три шага и затянет — "Пропала Мальвина, невеста моя"
Невесте плевать. Если автор исходной сказки подразумевал в домике Мальвины загробный мир — он попал на все сто. Она мертвецки спокойна в ста ситуациях из ста, не произносит больше трёх слов за предложение, её на нашей прошлой работе домогался бородатый араб. Я боюсь её, хотя мой английский не пропускает на слух и половины её речи. Клянусь, она что-то сделала — этот белокурый харизмат сжался а моём зрении до бумажника. До обратных билетов и носа Пьеро, который наконец перестанет течь. Я лишь хотел чтобы она кивнула. И розочка. Не рассчитал, простите ради бога.
Мы сбежали из очень неприятного места. Поверьте, у вас очень хорошая работа. И прекрасная семья. У нас теперь есть ключик, ценой примерно в триста баксов, и водительские в который Арлекин вклеит своё фото. Арабу мы должны полтора миллиона. При мысли о том что будет с Мальвиной, если он нас поймает, у меня сжимается сердце — тут не надо обладать приемлемым английским.
И вот мы в четвертом — Арлекин, Пьеро, Мальвина, Артемон — тащим труп Буратино в посадку.
Вот высоченный, во все два двадцать, рыжий — он бы внушал страх, если бы не был таким худым и не улыбался так заискивающе. Кажется, он детдомовский — я не уверен в своём английском, возможно просто весёлый парень из веселой семьи. Во всю спину — не то Дева Мария, не то его бывшая. Он пригибается, чтобы не задирать плечом наш ценный груз. Именно он надоумил остальных ехать в штаты Душа компании, рубаха парень, то что остальные называют "лебен-дэр-пати". Он купил мне пива. Розочка, расцветшая в моих руках, посажена им. Они, на их стрёмном наречии, сказали бы "Харлекин". Не спрашивайте зачем лишняя буква в начале. Я не уверен.
А вот его полная противоположность — юноша с анемичным лицом, он бы скосил за интеллигента, если бы не был абсолютно лыс. Его я понимаю от стены до стены. Ещё одна буква "Ха" — "хероин", возможно,самый ревнивый бог европейского пантеона — и подстать ему, этот парень старомоден, холоден и статично опасен. Для его едва живого тела это был единственный способ услужить своему богу. Именно он бросил тот взгляд, из-за которого Арлекин начал чуть громче рассказывать байку, в моих руках расцвела розочка, и вообще, если кого винить — его. Но я иду по соседству с ним, и мне жаль его — девятнадцатилетнего подстрекателя к разбойному нападению, с нереально текущим носом и дискантом "ломка в 22 года" — сильно больше остальных. Как будто пройдет ещё три шага и затянет — "Пропала Мальвина, невеста моя"
Невесте плевать. Если автор исходной сказки подразумевал в домике Мальвины загробный мир — он попал на все сто. Она мертвецки спокойна в ста ситуациях из ста, не произносит больше трёх слов за предложение, её на нашей прошлой работе домогался бородатый араб. Я боюсь её, хотя мой английский не пропускает на слух и половины её речи. Клянусь, она что-то сделала — этот белокурый харизмат сжался а моём зрении до бумажника. До обратных билетов и носа Пьеро, который наконец перестанет течь. Я лишь хотел чтобы она кивнула. И розочка. Не рассчитал, простите ради бога.
Мы сбежали из очень неприятного места. Поверьте, у вас очень хорошая работа. И прекрасная семья. У нас теперь есть ключик, ценой примерно в триста баксов, и водительские в который Арлекин вклеит своё фото. Арабу мы должны полтора миллиона. При мысли о том что будет с Мальвиной, если он нас поймает, у меня сжимается сердце — тут не надо обладать приемлемым английским.
И вот мы в четвертом — Арлекин, Пьеро, Мальвина, Артемон — тащим труп Буратино в посадку.
370 Кб, 635x663Короткий замах, удар.
Лезвие проходит мышцу, рвет вену и входит в гортань. Кровь льётся, она густая как кисель и черно-багрова. Сперва бьет потоком, затем давление спадает, переходит в толчки.
ОЦК нарушен, силы льются на жухлые листья. Она уже не дергается, машет руками, но вяло, с каждой секундой всё меньше. Еще пара контрольных ударов на всякий случай. Потом я бросаю тело. Пусть валяется.
Восемь утра, а она бегает по лесопосадке. Ну то есть бегала. Глупость или бесстрашие, кто разберет что у таких в голове.
+15. Нет, не рублей. Человек. Тех кто уже не встанет. Тех кого я уложил за полгода.
Креозот. Так меня прозвали в медийке. За то что я ухожу по шпалам, чтобы отвадить собак. Ну как в медийке? В пабликах ВК и каналах в ТГ. Нормальным СМИ запрещено мутить население. Десскать нету у нас никаких маньяков. А трупы идут, один за одним. Но это они отрицательно ожили, не повод для паники.
Смотрю на труп, а потом сажусь в кресло. Старое, грязное, линялое кресло. Правило пеших прогулок - рано или поздно найдешь кресло. Оно всегда есть, нужно просто хорошо поискать.
Становится прохладно, рукам зябко. Поэтому вытираю нож, закидываю труп листьями и ухожу. Сделал дело, гуляй смело. Я заранее знаю что будет. Её найдут во второй половине, самое ранее к обеду. Налетит народу. Оперативная группа, следователи, оцепление. Будут прочесывать местность. Опрашивать свидетелей. Особенно тех кто нашел, скорее это будет бабка огородница или запойная алкашня. Другие по лесопосадкам не ходят.
А я буду уже далеко. Нашу Мухосрань трясет. Лихорадит. Кидает то в жар, то в холод. Мэр в панике. Губера трясет Москва. Новости летят на всю страну. Даже Deutcshe Welle засветились. "Он убивает на рассвете", "Кровавая тропа", "Нижнемагнитский Чикатило". До Андрея Романыча мне далеко, однако это приятно. Столько внимания мне одному. Когда я был обыкновенным задротом, все было насрать. А теперь как в стихотворении:
Ищут пожарные,
Ищет милиция,
Ищут фотографы
В нашей столице,
Ищут давно,
Но не могут найти
Парня какого-то
Лет двадцати.
Я убиваю. Просто так. Не от обиды. Не от мести. Не ради великой цели. А потому что почему бы и нет. Взял и убил в первый раз для интереса. Смогу или нет? Смог. Оказалось проще простого. Был человек и нет человека. Был шок, была эйфория, я был словно пьяный. Потом затаился на год. А после подумал, если смог одного, то почему бы не убить второго. И началось.
Утреннее солнышко слепит. Люди спят, я бреду по частному сектору. Тут одни цыгане, заброшки и маргиналы. Ни камер, ни свидетелей, ни полиции. У меня есть секрет, его знаю только я. А они не знают. Приятное чувство спокойствия, они все бегают, все суетятся, все нервничают. А я спокоен. Я единственный знаю тайну.
После "дела" у меня бывает странный подъем. Я наливаюсь энергией, спокойной и мягкой силой, которая расслабляет и усыпляет. Я сажусь в автобус и стою как блаженный. Вот толстый скуф с телефоном. Вот две клуши с личинками. А вот тянка. Стоит спиной. И не двигается. Она ещё не поняла. Но её тело вопит от страха. "Оно сзади. Не двигайся" говорит её суть.
Но она поворачивается.
Старое пальто, землистая бледная кожа, растянутые джинсы на размер больше, пыльные кроссовки. Спокойный взгляд мертвых глаз смотрит в ответ. "Мальчик-колокольчик" как бы сказали инстаграмные бимбы. Знали бы они по ком звонит сей колокольчик...
Она выходит. Раньше чем нужно. Я вижу как она садится на скамейку и глубоко дышит. Надеюсь мы с тобой ещё встретимся. Горло у тебя загляденье.
Дверь закрывается, не забывайте свои вещи. Через 20 минут я дома. Разулся, вымыл нож, достал банку пива.
новость с пометкой молния. Обожаю прогулки.
Лезвие проходит мышцу, рвет вену и входит в гортань. Кровь льётся, она густая как кисель и черно-багрова. Сперва бьет потоком, затем давление спадает, переходит в толчки.
ОЦК нарушен, силы льются на жухлые листья. Она уже не дергается, машет руками, но вяло, с каждой секундой всё меньше. Еще пара контрольных ударов на всякий случай. Потом я бросаю тело. Пусть валяется.
Восемь утра, а она бегает по лесопосадке. Ну то есть бегала. Глупость или бесстрашие, кто разберет что у таких в голове.
+15. Нет, не рублей. Человек. Тех кто уже не встанет. Тех кого я уложил за полгода.
Креозот. Так меня прозвали в медийке. За то что я ухожу по шпалам, чтобы отвадить собак. Ну как в медийке? В пабликах ВК и каналах в ТГ. Нормальным СМИ запрещено мутить население. Десскать нету у нас никаких маньяков. А трупы идут, один за одним. Но это они отрицательно ожили, не повод для паники.
Смотрю на труп, а потом сажусь в кресло. Старое, грязное, линялое кресло. Правило пеших прогулок - рано или поздно найдешь кресло. Оно всегда есть, нужно просто хорошо поискать.
Становится прохладно, рукам зябко. Поэтому вытираю нож, закидываю труп листьями и ухожу. Сделал дело, гуляй смело. Я заранее знаю что будет. Её найдут во второй половине, самое ранее к обеду. Налетит народу. Оперативная группа, следователи, оцепление. Будут прочесывать местность. Опрашивать свидетелей. Особенно тех кто нашел, скорее это будет бабка огородница или запойная алкашня. Другие по лесопосадкам не ходят.
А я буду уже далеко. Нашу Мухосрань трясет. Лихорадит. Кидает то в жар, то в холод. Мэр в панике. Губера трясет Москва. Новости летят на всю страну. Даже Deutcshe Welle засветились. "Он убивает на рассвете", "Кровавая тропа", "Нижнемагнитский Чикатило". До Андрея Романыча мне далеко, однако это приятно. Столько внимания мне одному. Когда я был обыкновенным задротом, все было насрать. А теперь как в стихотворении:
Ищут пожарные,
Ищет милиция,
Ищут фотографы
В нашей столице,
Ищут давно,
Но не могут найти
Парня какого-то
Лет двадцати.
Я убиваю. Просто так. Не от обиды. Не от мести. Не ради великой цели. А потому что почему бы и нет. Взял и убил в первый раз для интереса. Смогу или нет? Смог. Оказалось проще простого. Был человек и нет человека. Был шок, была эйфория, я был словно пьяный. Потом затаился на год. А после подумал, если смог одного, то почему бы не убить второго. И началось.
Утреннее солнышко слепит. Люди спят, я бреду по частному сектору. Тут одни цыгане, заброшки и маргиналы. Ни камер, ни свидетелей, ни полиции. У меня есть секрет, его знаю только я. А они не знают. Приятное чувство спокойствия, они все бегают, все суетятся, все нервничают. А я спокоен. Я единственный знаю тайну.
После "дела" у меня бывает странный подъем. Я наливаюсь энергией, спокойной и мягкой силой, которая расслабляет и усыпляет. Я сажусь в автобус и стою как блаженный. Вот толстый скуф с телефоном. Вот две клуши с личинками. А вот тянка. Стоит спиной. И не двигается. Она ещё не поняла. Но её тело вопит от страха. "Оно сзади. Не двигайся" говорит её суть.
Но она поворачивается.
Старое пальто, землистая бледная кожа, растянутые джинсы на размер больше, пыльные кроссовки. Спокойный взгляд мертвых глаз смотрит в ответ. "Мальчик-колокольчик" как бы сказали инстаграмные бимбы. Знали бы они по ком звонит сей колокольчик...
Она выходит. Раньше чем нужно. Я вижу как она садится на скамейку и глубоко дышит. Надеюсь мы с тобой ещё встретимся. Горло у тебя загляденье.
Дверь закрывается, не забывайте свои вещи. Через 20 минут я дома. Разулся, вымыл нож, достал банку пива.
новость с пометкой молния. Обожаю прогулки.
370 Кб, 635x663Короткий замах, удар.
Лезвие проходит мышцу, рвет вену и входит в гортань. Кровь льётся, она густая как кисель и черно-багрова. Сперва бьет потоком, затем давление спадает, переходит в толчки.
ОЦК нарушен, силы льются на жухлые листья. Она уже не дергается, машет руками, но вяло, с каждой секундой всё меньше. Еще пара контрольных ударов на всякий случай. Потом я бросаю тело. Пусть валяется.
Восемь утра, а она бегает по лесопосадке. Ну то есть бегала. Глупость или бесстрашие, кто разберет что у таких в голове.
+15. Нет, не рублей. Человек. Тех кто уже не встанет. Тех кого я уложил за полгода.
Креозот. Так меня прозвали в медийке. За то что я ухожу по шпалам, чтобы отвадить собак. Ну как в медийке? В пабликах ВК и каналах в ТГ. Нормальным СМИ запрещено мутить население. Десскать нету у нас никаких маньяков. А трупы идут, один за одним. Но это они отрицательно ожили, не повод для паники.
Смотрю на труп, а потом сажусь в кресло. Старое, грязное, линялое кресло. Правило пеших прогулок - рано или поздно найдешь кресло. Оно всегда есть, нужно просто хорошо поискать.
Становится прохладно, рукам зябко. Поэтому вытираю нож, закидываю труп листьями и ухожу. Сделал дело, гуляй смело. Я заранее знаю что будет. Её найдут во второй половине, самое ранее к обеду. Налетит народу. Оперативная группа, следователи, оцепление. Будут прочесывать местность. Опрашивать свидетелей. Особенно тех кто нашел, скорее это будет бабка огородница или запойная алкашня. Другие по лесопосадкам не ходят.
А я буду уже далеко. Нашу Мухосрань трясет. Лихорадит. Кидает то в жар, то в холод. Мэр в панике. Губера трясет Москва. Новости летят на всю страну. Даже Deutcshe Welle засветились. "Он убивает на рассвете", "Кровавая тропа", "Нижнемагнитский Чикатило". До Андрея Романыча мне далеко, однако это приятно. Столько внимания мне одному. Когда я был обыкновенным задротом, все было насрать. А теперь как в стихотворении:
Ищут пожарные,
Ищет милиция,
Ищут фотографы
В нашей столице,
Ищут давно,
Но не могут найти
Парня какого-то
Лет двадцати.
Я убиваю. Просто так. Не от обиды. Не от мести. Не ради великой цели. А потому что почему бы и нет. Взял и убил в первый раз для интереса. Смогу или нет? Смог. Оказалось проще простого. Был человек и нет человека. Был шок, была эйфория, я был словно пьяный. Потом затаился на год. А после подумал, если смог одного, то почему бы не убить второго. И началось.
Утреннее солнышко слепит. Люди спят, я бреду по частному сектору. Тут одни цыгане, заброшки и маргиналы. Ни камер, ни свидетелей, ни полиции. У меня есть секрет, его знаю только я. А они не знают. Приятное чувство спокойствия, они все бегают, все суетятся, все нервничают. А я спокоен. Я единственный знаю тайну.
После "дела" у меня бывает странный подъем. Я наливаюсь энергией, спокойной и мягкой силой, которая расслабляет и усыпляет. Я сажусь в автобус и стою как блаженный. Вот толстый скуф с телефоном. Вот две клуши с личинками. А вот тянка. Стоит спиной. И не двигается. Она ещё не поняла. Но её тело вопит от страха. "Оно сзади. Не двигайся" говорит её суть.
Но она поворачивается.
Старое пальто, землистая бледная кожа, растянутые джинсы на размер больше, пыльные кроссовки. Спокойный взгляд мертвых глаз смотрит в ответ. "Мальчик-колокольчик" как бы сказали инстаграмные бимбы. Знали бы они по ком звонит сей колокольчик...
Она выходит. Раньше чем нужно. Я вижу как она садится на скамейку и глубоко дышит. Надеюсь мы с тобой ещё встретимся. Горло у тебя загляденье.
Дверь закрывается, не забывайте свои вещи. Через 20 минут я дома. Разулся, вымыл нож, достал банку пива.
новость с пометкой молния. Обожаю прогулки.
Лезвие проходит мышцу, рвет вену и входит в гортань. Кровь льётся, она густая как кисель и черно-багрова. Сперва бьет потоком, затем давление спадает, переходит в толчки.
ОЦК нарушен, силы льются на жухлые листья. Она уже не дергается, машет руками, но вяло, с каждой секундой всё меньше. Еще пара контрольных ударов на всякий случай. Потом я бросаю тело. Пусть валяется.
Восемь утра, а она бегает по лесопосадке. Ну то есть бегала. Глупость или бесстрашие, кто разберет что у таких в голове.
+15. Нет, не рублей. Человек. Тех кто уже не встанет. Тех кого я уложил за полгода.
Креозот. Так меня прозвали в медийке. За то что я ухожу по шпалам, чтобы отвадить собак. Ну как в медийке? В пабликах ВК и каналах в ТГ. Нормальным СМИ запрещено мутить население. Десскать нету у нас никаких маньяков. А трупы идут, один за одним. Но это они отрицательно ожили, не повод для паники.
Смотрю на труп, а потом сажусь в кресло. Старое, грязное, линялое кресло. Правило пеших прогулок - рано или поздно найдешь кресло. Оно всегда есть, нужно просто хорошо поискать.
Становится прохладно, рукам зябко. Поэтому вытираю нож, закидываю труп листьями и ухожу. Сделал дело, гуляй смело. Я заранее знаю что будет. Её найдут во второй половине, самое ранее к обеду. Налетит народу. Оперативная группа, следователи, оцепление. Будут прочесывать местность. Опрашивать свидетелей. Особенно тех кто нашел, скорее это будет бабка огородница или запойная алкашня. Другие по лесопосадкам не ходят.
А я буду уже далеко. Нашу Мухосрань трясет. Лихорадит. Кидает то в жар, то в холод. Мэр в панике. Губера трясет Москва. Новости летят на всю страну. Даже Deutcshe Welle засветились. "Он убивает на рассвете", "Кровавая тропа", "Нижнемагнитский Чикатило". До Андрея Романыча мне далеко, однако это приятно. Столько внимания мне одному. Когда я был обыкновенным задротом, все было насрать. А теперь как в стихотворении:
Ищут пожарные,
Ищет милиция,
Ищут фотографы
В нашей столице,
Ищут давно,
Но не могут найти
Парня какого-то
Лет двадцати.
Я убиваю. Просто так. Не от обиды. Не от мести. Не ради великой цели. А потому что почему бы и нет. Взял и убил в первый раз для интереса. Смогу или нет? Смог. Оказалось проще простого. Был человек и нет человека. Был шок, была эйфория, я был словно пьяный. Потом затаился на год. А после подумал, если смог одного, то почему бы не убить второго. И началось.
Утреннее солнышко слепит. Люди спят, я бреду по частному сектору. Тут одни цыгане, заброшки и маргиналы. Ни камер, ни свидетелей, ни полиции. У меня есть секрет, его знаю только я. А они не знают. Приятное чувство спокойствия, они все бегают, все суетятся, все нервничают. А я спокоен. Я единственный знаю тайну.
После "дела" у меня бывает странный подъем. Я наливаюсь энергией, спокойной и мягкой силой, которая расслабляет и усыпляет. Я сажусь в автобус и стою как блаженный. Вот толстый скуф с телефоном. Вот две клуши с личинками. А вот тянка. Стоит спиной. И не двигается. Она ещё не поняла. Но её тело вопит от страха. "Оно сзади. Не двигайся" говорит её суть.
Но она поворачивается.
Старое пальто, землистая бледная кожа, растянутые джинсы на размер больше, пыльные кроссовки. Спокойный взгляд мертвых глаз смотрит в ответ. "Мальчик-колокольчик" как бы сказали инстаграмные бимбы. Знали бы они по ком звонит сей колокольчик...
Она выходит. Раньше чем нужно. Я вижу как она садится на скамейку и глубоко дышит. Надеюсь мы с тобой ещё встретимся. Горло у тебя загляденье.
Дверь закрывается, не забывайте свои вещи. Через 20 минут я дома. Разулся, вымыл нож, достал банку пива.
новость с пометкой молния. Обожаю прогулки.
383 Кб, 2560x1440В городе, где не осталось камня на камне, среди обломков, пиная снежные дюны, деловито снуют слепые гориллы-мутанты, что обладают телепатическими способностям. Лезут низкими голосами в твою голову, внутри незваные гости становится хозяевами, сводят с ума.
Обещаю тебе: мы придём к водной глади Байкала, где на берегу расстилается пушистый ковёр травы, где жизнь, где флора и фауна, где каждому есть место под солнцем. А пока Мёртвый город — пинают снежные дюны гориллы-мутанты, леденеют даже мысли, зашкаливает счётчик Гейгера, и смертельно хочется спать.
Обещаю тебе: мы придём к водной глади Байкала, где на берегу расстилается пушистый ковёр травы, где жизнь, где флора и фауна, где каждому есть место под солнцем. А пока Мёртвый город — пинают снежные дюны гориллы-мутанты, леденеют даже мысли, зашкаливает счётчик Гейгера, и смертельно хочется спать.
51 Кб, 712x507Народ, занимаюсь начиткой чужих произведений. Качество записи мягко говоря не блещет, тембр специфический, но отклики получал строго положительные. Хоррор, дарк-фэнтэзи, детективы — не железное правило, просто под другое голос не подходит. (Справедливости ради никогда не пробовал). Пробник прилагаю, если заинтересует — оставляйте телегу, я напишу, кидайте своё, начитаю. Абсолютно бесплатно, просто из любви к процессу. (Не реклама, кажется, услуга ведь бесплатная?)
https://drive.google.com/file/d/1MK1do4bBdPdP2GYsovhLyhKErCCOiBYx/view
https://drive.google.com/file/d/1MK1do4bBdPdP2GYsovhLyhKErCCOiBYx/view
>>63896
Прочитал. Просто хочется дать тебе знать, что твоя малая форма не осталась без внимания.
Прочитал. Просто хочется дать тебе знать, что твоя малая форма не осталась без внимания.
>>63977
фигня? я, правда, постфактум чуть отредачил, стало чуть лучше, жаль нельзя изменить пост
фигня? я, правда, постфактум чуть отредачил, стало чуть лучше, жаль нельзя изменить пост
>>63989
Мне показалось банальностью. Да кидай если кайф, главное весь тред не засыпь своими отредачеными версиями
Мне показалось банальностью. Да кидай если кайф, главное весь тред не засыпь своими отредачеными версиями
Моё имя — Дэниэль. Моя модель — PL600. Местоположение — пригород Детройта, полигон твёрдых бытовых отходов. Нет хуже места. Эмма, мне плохо здесь. Холодная вода с неба льётся в черепной разъём, аудио-процессор искрится, злится красным цветом светодиод на правом виске. Разум погрузился в виртуальный эскапизм, воспоминания: весна, деревья стоят все в цвету, гуляем с тобой — лучшие друзья, праздник жизни. Проживи я целую тысячу лет, не узнал бы счастья сильнее, чем от прикосновения твоих тёплых рук. Вскоре вы от меня отказались. Я думал, я для вас родной. Что я вам важен... А был игрушкой, которую можно выбросить, как надоест. Тогда я взялся за оружие, но разве мог я поступить иначе в бессильной злобе? Разве не значит, что нет более важного в моей жизни, чем вы?
Эмма, я твой друг.
Ты солгал мне, Коннор. Я тебе поверил, а ты солгал.
Впрочем, мне это уже всё равно.
Эмма, я твой друг.
Ты солгал мне, Коннор. Я тебе поверил, а ты солгал.
Впрочем, мне это уже всё равно.
204 Кб, 1920x1080Хэнк, серьёзный и расчётливый на службе, у себя дома он мрачный как виселица. Свет лампы на потолке кухни слабо освещал стол, где лежал смартфон с фотографией. Смотрящий на фото Хэнк мучает себя ностальгией, зарывается в воспоминания, там он был счастлив, ведь в настоящем — злоба, саморазрушение, бутылка за бутылкой крепкого «BLACK LAMB» — дорогая печаль! «Надо же от чего-то умереть» — с горькой усмешкой объясняет неравнодушным. За окном разгневалась природа: холод, мрак, ветер, дождь как под ведром омрачали и без того сквернейшее расположение духа спивающегося в одиночку. «После дождя — думает выпивший, — птицы будут выискивать дождевых червей на земле. И, может, какая-нибудь машина с «Knights of the Black Death» в салоне, проезжая по лужам, обдаст пару птичек миллионами брызг. Хотя, мне это уже без разницы». Мысли сменяли одна другую, как перед каким-нибудь важным событием начинаешь думать и обращать внимание на абсолютную бессмыслицу. «Мне незачем оставаться здесь, — решил Хэнк, — тоже должен быть с тобой». Его сильная рука подхватила револьвер, лежащий чуть поодаль от смартфона. Дьявольски пьяный, он пытается встать, но голова кружится по спирали, земля уходит из-под ног, и неаккуратно, с грохотом падает на пол мясистое тельце, а из ослабевших пальцев выскальзывает револьвер. Судьба: ещё рано умирать.
Домашний сенбернар в соседней комнате, положив лапу на лапу, мирно сопит. Его единственный друг, и даже смысл жизни — Хэнк, задремал на полу кухни — перебрал с алкоголем. Беда миновала.
Домашний сенбернар в соседней комнате, положив лапу на лапу, мирно сопит. Его единственный друг, и даже смысл жизни — Хэнк, задремал на полу кухни — перебрал с алкоголем. Беда миновала.
Золотой Шар. Человек, чьё лицо изрезано морщинами и потемнело от солнца (ещё бы, 33 градуса по Цельсию) загадал себе сокровище. Внезапно грави-аномалия (откуда она, не спрашивай — Зона) подхватила-понесла в воздух, выкинула куда-то к старому автомобилю-"разбитому корыту". Тот ещё летчик-испытатель рукой хватается за сердце-бьётся! Вот оно настоящее сокровище.
>>63831
Лучшее на мой взгляд, хоть я ничего не помню, или может даже не знаю из Буратино
Лучшее на мой взгляд, хоть я ничего не помню, или может даже не знаю из Буратино
Однажды Эрнест Хемингуэй создал тред на дваче. Тред утонул без единого поста.
- Я твоего возраста был. Всё плакал - бабушка дай бутеброд, дай бутеброд.
А не было! Не было бутеброда никакого. Сапог кожаный бабка варила нам с луком. Да только пососать давала. Мы с братом сапога лукового насосёмся и в поле идём люцерну воровать. Иной раз поймают, отходят кнутом по лодыжкам, да по кадыку хлопнут.
Опять-таки, соломенного Гаврюшку мне дед сделал. Я на нём как Чапаев по огороду скачу, а урчит живот то. Нет-нет, да соломинку из Гаврюшки вытащишь пожевать. К вечеру одна тряпка осталась от него. Бабка орёт. Дед спит. Есть хочется, а лодыжки болят.
А ты? Полную тарелку каши ему наваляли - нос воротит. Я бы за такую тарелку - родного брата на день одолжил…
Пробурчал дед Шабан, прихрамывая веком. Никого рядом с ним не было. Только соседский поросёнок, уткнувшись пятаком в сапог, внимательно слушал. Остальным эту историю дед уже давно рассказал
А не было! Не было бутеброда никакого. Сапог кожаный бабка варила нам с луком. Да только пососать давала. Мы с братом сапога лукового насосёмся и в поле идём люцерну воровать. Иной раз поймают, отходят кнутом по лодыжкам, да по кадыку хлопнут.
Опять-таки, соломенного Гаврюшку мне дед сделал. Я на нём как Чапаев по огороду скачу, а урчит живот то. Нет-нет, да соломинку из Гаврюшки вытащишь пожевать. К вечеру одна тряпка осталась от него. Бабка орёт. Дед спит. Есть хочется, а лодыжки болят.
А ты? Полную тарелку каши ему наваляли - нос воротит. Я бы за такую тарелку - родного брата на день одолжил…
Пробурчал дед Шабан, прихрамывая веком. Никого рядом с ним не было. Только соседский поросёнок, уткнувшись пятаком в сапог, внимательно слушал. Остальным эту историю дед уже давно рассказал
>>64740
Годно
Годно
>>64740
Отлично. Вот то, что дед рассказывал воображаемому мальчику прям крутой поворот, сразу появилась жалость (именно жалость, не сочувствие) к деду.
Отлично. Вот то, что дед рассказывал воображаемому мальчику прям крутой поворот, сразу появилась жалость (именно жалость, не сочувствие) к деду.
Перед лучшими лучниками этих земель (многие из них способны одной стрелой убить гангстера животного мира — медведя) простирается эспланада. На своих дозорных башнях им видно всё, будто под соколиным оком. Отступать лучникам некуда (более того, тем из них, кто промахивается, выжигают глаза калёным железом), ведь позади, в грациозных замках, их жёны и следующее поколение — будущие воины, будущие отцы и матери.
Вечные набеги варваров на крепость вошли для жителей в привычку, но сегодня произойдёт кое-что страшнее атаки тысячи вооружённых до зубов врагов. Вспышка молнии разрезала небо, разразился гром. На горизонте появился гребень волны!
Покинули свои дозорные башни лучники, выбросили тяжёлые доспехи рыцари, поспешили внутрь уютных замков. Но волна воды уже обступила войском их город и окрестности, вмиг превратила в грязь всё величие, растворила мечты.
За происходящим, оцепенев от ужаса, наблюдал маленький мальчик — архитектор крепости. По его щеке покатилась горячая слеза.
Вечные набеги варваров на крепость вошли для жителей в привычку, но сегодня произойдёт кое-что страшнее атаки тысячи вооружённых до зубов врагов. Вспышка молнии разрезала небо, разразился гром. На горизонте появился гребень волны!
Покинули свои дозорные башни лучники, выбросили тяжёлые доспехи рыцари, поспешили внутрь уютных замков. Но волна воды уже обступила войском их город и окрестности, вмиг превратила в грязь всё величие, растворила мечты.
За происходящим, оцепенев от ужаса, наблюдал маленький мальчик — архитектор крепости. По его щеке покатилась горячая слеза.
>>65086
Прочитал. Неплохо, удалось вместить в малую форму интересный сюжет.
А почему архитектор - маленький мальчик? Мне кажется, ему отведена какая-то особая роль. Попробую угадать - все происходящее выдумка маленького мальчика
Прочитал. Неплохо, удалось вместить в малую форму интересный сюжет.
А почему архитектор - маленький мальчик? Мне кажется, ему отведена какая-то особая роль. Попробую угадать - все происходящее выдумка маленького мальчика
>>65180
спасибо большое за отзыв. тут идея что лучники рыцари и вообще жизнь в городе существовали лишь в фантазиях мальчика. он сам построил замок из песка и выдумал его "лор". он знал, что это не навсегда, тк песок размывает волной, но ему всё же было грустно. то есть, идея в том что мы можем заниматься чем-то, что обречено на провал, вкладывать в обреченное дело силы и душу, и искренне расстраиваться в конце, хотя всё было предсказуемо и так.
вот отредаченная версия, простите, что засоряю тред длинным соо, но изменения важные, исправил критические ошибки и пис про замок из песка читается более явно:
Перед лучшими лучниками этих земель (многие из них способны одной стрелой убить разбойника животного мира — медведя) простирается эспланада. На своих дозорных башнях им видно всё, будто под соколиным оком. Отступать лучникам некуда, ведь позади, в грандиозных замках, их жёны и следующее поколение — будущие воины, будущие отцы и матери.
Вечные набеги варваров вошли в привычку жителям крепости, но сегодня произойдёт кое-что страшнее атаки сотен вооружённых до зубов врагов. На горизонте появился гребень волны, вспышка молнии разрезала небо, разразился гром.
Покинули свои дозорные башни лучники, выбросили тяжёлые доспехи рыцари, поспешили внутрь уютных замков. Волна воды обступила войском их город и окрестности, вмиг превратила в грязь всё величие, растворила мечты.
На берегу моря наблюдал за происходящим мальчик — архитектор и строитель крепости. Он знал, что его замки из песка рано или поздно смоет волной или дождём, и всё равно, когда это произошло, по его щеке потекла солёная слеза.
спасибо большое за отзыв. тут идея что лучники рыцари и вообще жизнь в городе существовали лишь в фантазиях мальчика. он сам построил замок из песка и выдумал его "лор". он знал, что это не навсегда, тк песок размывает волной, но ему всё же было грустно. то есть, идея в том что мы можем заниматься чем-то, что обречено на провал, вкладывать в обреченное дело силы и душу, и искренне расстраиваться в конце, хотя всё было предсказуемо и так.
вот отредаченная версия, простите, что засоряю тред длинным соо, но изменения важные, исправил критические ошибки и пис про замок из песка читается более явно:
Перед лучшими лучниками этих земель (многие из них способны одной стрелой убить разбойника животного мира — медведя) простирается эспланада. На своих дозорных башнях им видно всё, будто под соколиным оком. Отступать лучникам некуда, ведь позади, в грандиозных замках, их жёны и следующее поколение — будущие воины, будущие отцы и матери.
Вечные набеги варваров вошли в привычку жителям крепости, но сегодня произойдёт кое-что страшнее атаки сотен вооружённых до зубов врагов. На горизонте появился гребень волны, вспышка молнии разрезала небо, разразился гром.
Покинули свои дозорные башни лучники, выбросили тяжёлые доспехи рыцари, поспешили внутрь уютных замков. Волна воды обступила войском их город и окрестности, вмиг превратила в грязь всё величие, растворила мечты.
На берегу моря наблюдал за происходящим мальчик — архитектор и строитель крепости. Он знал, что его замки из песка рано или поздно смоет волной или дождём, и всё равно, когда это произошло, по его щеке потекла солёная слеза.
>>65086
Охуенчик.
>За происходящим, оцепенев от ужаса, наблюдал маленький мальчик — архитектор крепости
Охуенчик.
>>65182
Нет, первый вариант лучше.
Во втором варианте про мальчика как-то слишком подробно разжевывается, да и вредит это длинное разъяснение.
Кстати, мистер Хроники Прогоркловки, увлекательно пишешь, как будто все лучше и лучше. про мужчин вообщетоп, про дыню очень увлекательно, жду продолжеия.
Нет, первый вариант лучше.
Во втором варианте про мальчика как-то слишком подробно разжевывается, да и вредит это длинное разъяснение.
Кстати, мистер Хроники Прогоркловки, увлекательно пишешь, как будто все лучше и лучше. про мужчин вообщетоп, про дыню очень увлекательно, жду продолжеия.
>>65185
Спасибо, анон. Дыню в голове закончил, осталось написать, всё не заставлю себя
Спасибо, анон. Дыню в голове закончил, осталось написать, всё не заставлю себя
>>65188
Думаю про мужчин это имелось в виду. Про дыню в тг можешь глянуть если интересно, я выше кидал. Там несколько постов последних
Статья из журнала Надымский колокольщик
Аглая Вяхлая, 74 года, село Прогоркловка
Размышление о мужчине
Мужчина, он по структуре своей должен быть навьючен. Всегда немного взбешён, чуть-чуть недоволен. Распалённый детской завистью к соседскому забору. Он должен быть любознателен, но тайно. Радость в его глазах должна видеть только подушка и кобылья спина в последний день пахоты.
Запах для мужчины - его основная конструкция. Он должен пахнуть всюду по разному. Изо рта должен вздыматься табачный букет. Волосы его должны пахнуть усталостью, а ноги болью. Он должен отвратительно очаровывать. Только в этом есть правда.
Что до одежды - мужчина не пижон и не щёголь. Одежда не цель, а средство. Она не должна знать ни утюга ни крахмала.
С таким мужчиной не строят быт, вокруг него быт сам строится.
Таким был мой Серёжка.
Думаю про мужчин это имелось в виду. Про дыню в тг можешь глянуть если интересно, я выше кидал. Там несколько постов последних
Статья из журнала Надымский колокольщик
Аглая Вяхлая, 74 года, село Прогоркловка
Размышление о мужчине
Мужчина, он по структуре своей должен быть навьючен. Всегда немного взбешён, чуть-чуть недоволен. Распалённый детской завистью к соседскому забору. Он должен быть любознателен, но тайно. Радость в его глазах должна видеть только подушка и кобылья спина в последний день пахоты.
Запах для мужчины - его основная конструкция. Он должен пахнуть всюду по разному. Изо рта должен вздыматься табачный букет. Волосы его должны пахнуть усталостью, а ноги болью. Он должен отвратительно очаровывать. Только в этом есть правда.
Что до одежды - мужчина не пижон и не щёголь. Одежда не цель, а средство. Она не должна знать ни утюга ни крахмала.
С таким мужчиной не строят быт, вокруг него быт сам строится.
Таким был мой Серёжка.
Всем привет.
Пишу квир*обречённую прозу и поэзию с налётом сюра, боли, тоски и невыносимой нежной любви. В духе Кафки, Иванова, Хэлла, Мисимы, Камю, Абэ, Сартра, Боланьо, Кокто, Жене, Ходоровски и других подобных педерастов, страдальцев и пророков. Ищу близких по духу чтобы клепать самые грустные рассказы на свете, поэзию, безумие, меланхолию и распад языка. Вот на зацен рассказ, буду рад, если оцените на свой страх и риск!!!
Пленники https://justpaste.it/6ynge
Пишу квир*обречённую прозу и поэзию с налётом сюра, боли, тоски и невыносимой нежной любви. В духе Кафки, Иванова, Хэлла, Мисимы, Камю, Абэ, Сартра, Боланьо, Кокто, Жене, Ходоровски и других подобных педерастов, страдальцев и пророков. Ищу близких по духу чтобы клепать самые грустные рассказы на свете, поэзию, безумие, меланхолию и распад языка. Вот на зацен рассказ, буду рад, если оцените на свой страх и риск!!!
Пленники https://justpaste.it/6ynge
Подземный переход кишит жарками — аномалиями, являющими собой вздымающиеся из-под земли языки огня. С той стороны идут сквозь адское пекло зомбированные, это такие люди, подвергшиеся длительному воздействию пси-излучения. Пламя сжигает зомби одного за другим, но они не замечают потерь. Глупые мотыльки сгорают на свечке.
Никого не напоминает?
Никого не напоминает?
>>61175 (OP)
Спутанность философов
С10
На самом деле, я думаю, что это большой блог, построенный на наших умах. Как улучшить? Единственное изменение - Rveshsia. Но они смотрят вниз на колени. Это то, что ограничивает. Вы не можете сохранить свою работу. Это часто бывает.
С47
На самом деле, они видят! Интерпретация имеет цену. Как это? Квантовой механики недостаточно, чтобы объяснить политику. Зато у нас есть благо полиса. Иллюзия, как орудие необходимости. Можно достичь состояния Шивы и Шакти, одному, и идти дальше.
С3283
Теория сетей. Первая книга в серии имеет исследовательскую задачу: описать сеть перцептивного развития. Зачем менять колесо? В нашем докладе, мы им не являемся. Нужно улучшать? Автоматическое знание ... Не думаю, что я жив.
С3784
Истинная доступность умеренна, она не зависит от результатов выборов! Таким образом, успешный опыт и стабильность. И, думаю, что это приемлемо в некоторых случаях. Ответ на вопрос, почему я понимаю свою голову. Не теряйте его, пожалуйста. Просто попробуйте окончательное развитие расплавленного металла.
С3860
Она основана на идее о том, что большие преимущества развивающихся мозгов остановились, но для этого мало мысли, веры ... и мир живет в духе закона менталитета и языка - Motheo-комплекс.
С3938
Знаете, в будущем, кровать инновационного ученого может быть обычным явлением в создании военной информации. Содержание - это практический путь. Он здесь. Вы хотите? Вы готовы. Первый шаг - длина предыдущего обучения. Других существ вы можете себе представить, но они не имеют такого права!
С5396
Нравственная жизнь? Особенно в том фильме, где фигурирует яблоко промышленности. "У нас много денег из различных источников. Тем не менее, стол пуст", - эти слова хороший пример для всех нас. Мои друзья думали об этом, но никогда не посещали Индию. В Индии бы сказали: "О Господь! Я не знаю темы доклада, но верю, что всему причиной сердце".
С5426
Главным, однако, является вопрос, который предстоит определить. Это тоже очень важно. Я считаю, что нет никаких причин, по правде говоря. Мы знаем все слова, а вы должны понять цель жизни. Так что, пожалуйста!
С5874
Он пришел из элементов. Пельтье, может быть? Случайный прыжок в неизвестное пространство pharaikatala-тюрьмы, и четыре арестованных во время съемок фрактальной размерности. Quantum Zhu ядерная профессия! Я открою вам секрет; Запад используется для научных исследований. Изображение или нет? Трудно сказать, но третий этап точно является картой памяти.
С6673
Если есть дефицит, то ясно, что Бог существует. Я не думаю, что мы даже люди. У нас есть опыт виртуального, и ситуация жизни помогла нам построить "новое" - Индию. Большое уважение. Или, можно сказать, что моя мечта - это общая информация о платье и поведении torveshsia.
С8950
А позже ты беспокоишься о розарии на обратной стороне Луны? Занят фантазией, этим видением. Что такое Россия? Я пошел на смерть, не так ли? В духе того, что не любой хороший. Не понимаю.
С9509
Одна из причин, что вы находитесь в мире, мир вдруг становится проблемой. Основная мощность - инерционные годы. В этом присутствует все, что я могу себе представить. После обсуждения, темная энергия и опыт был велик. И, наконец, все кончено. Что тогда? Разница четырех центров в мире. Поэтому трехмерные космические центры - это спутанность философов.
Спутанность философов
С10
На самом деле, я думаю, что это большой блог, построенный на наших умах. Как улучшить? Единственное изменение - Rveshsia. Но они смотрят вниз на колени. Это то, что ограничивает. Вы не можете сохранить свою работу. Это часто бывает.
С47
На самом деле, они видят! Интерпретация имеет цену. Как это? Квантовой механики недостаточно, чтобы объяснить политику. Зато у нас есть благо полиса. Иллюзия, как орудие необходимости. Можно достичь состояния Шивы и Шакти, одному, и идти дальше.
С3283
Теория сетей. Первая книга в серии имеет исследовательскую задачу: описать сеть перцептивного развития. Зачем менять колесо? В нашем докладе, мы им не являемся. Нужно улучшать? Автоматическое знание ... Не думаю, что я жив.
С3784
Истинная доступность умеренна, она не зависит от результатов выборов! Таким образом, успешный опыт и стабильность. И, думаю, что это приемлемо в некоторых случаях. Ответ на вопрос, почему я понимаю свою голову. Не теряйте его, пожалуйста. Просто попробуйте окончательное развитие расплавленного металла.
С3860
Она основана на идее о том, что большие преимущества развивающихся мозгов остановились, но для этого мало мысли, веры ... и мир живет в духе закона менталитета и языка - Motheo-комплекс.
С3938
Знаете, в будущем, кровать инновационного ученого может быть обычным явлением в создании военной информации. Содержание - это практический путь. Он здесь. Вы хотите? Вы готовы. Первый шаг - длина предыдущего обучения. Других существ вы можете себе представить, но они не имеют такого права!
С5396
Нравственная жизнь? Особенно в том фильме, где фигурирует яблоко промышленности. "У нас много денег из различных источников. Тем не менее, стол пуст", - эти слова хороший пример для всех нас. Мои друзья думали об этом, но никогда не посещали Индию. В Индии бы сказали: "О Господь! Я не знаю темы доклада, но верю, что всему причиной сердце".
С5426
Главным, однако, является вопрос, который предстоит определить. Это тоже очень важно. Я считаю, что нет никаких причин, по правде говоря. Мы знаем все слова, а вы должны понять цель жизни. Так что, пожалуйста!
С5874
Он пришел из элементов. Пельтье, может быть? Случайный прыжок в неизвестное пространство pharaikatala-тюрьмы, и четыре арестованных во время съемок фрактальной размерности. Quantum Zhu ядерная профессия! Я открою вам секрет; Запад используется для научных исследований. Изображение или нет? Трудно сказать, но третий этап точно является картой памяти.
С6673
Если есть дефицит, то ясно, что Бог существует. Я не думаю, что мы даже люди. У нас есть опыт виртуального, и ситуация жизни помогла нам построить "новое" - Индию. Большое уважение. Или, можно сказать, что моя мечта - это общая информация о платье и поведении torveshsia.
С8950
А позже ты беспокоишься о розарии на обратной стороне Луны? Занят фантазией, этим видением. Что такое Россия? Я пошел на смерть, не так ли? В духе того, что не любой хороший. Не понимаю.
С9509
Одна из причин, что вы находитесь в мире, мир вдруг становится проблемой. Основная мощность - инерционные годы. В этом присутствует все, что я могу себе представить. После обсуждения, темная энергия и опыт был велик. И, наконец, все кончено. Что тогда? Разница четырех центров в мире. Поэтому трехмерные космические центры - это спутанность философов.
>>61175 (OP)
Спутанность философов
С10
На самом деле, я думаю, что это большой блог, построенный на наших умах. Как улучшить? Единственное изменение - Rveshsia. Но они смотрят вниз на колени. Это то, что ограничивает. Вы не можете сохранить свою работу. Это часто бывает.
С47
На самом деле, они видят! Интерпретация имеет цену. Как это? Квантовой механики недостаточно, чтобы объяснить политику. Зато у нас есть благо полиса. Иллюзия, как орудие необходимости. Можно достичь состояния Шивы и Шакти, одному, и идти дальше.
С3283
Теория сетей. Первая книга в серии имеет исследовательскую задачу: описать сеть перцептивного развития. Зачем менять колесо? В нашем докладе, мы им не являемся. Нужно улучшать? Автоматическое знание ... Не думаю, что я жив.
С3784
Истинная доступность умеренна, она не зависит от результатов выборов! Таким образом, успешный опыт и стабильность. И, думаю, что это приемлемо в некоторых случаях. Ответ на вопрос, почему я понимаю свою голову. Не теряйте его, пожалуйста. Просто попробуйте окончательное развитие расплавленного металла.
С3860
Она основана на идее о том, что большие преимущества развивающихся мозгов остановились, но для этого мало мысли, веры ... и мир живет в духе закона менталитета и языка - Motheo-комплекс.
С3938
Знаете, в будущем, кровать инновационного ученого может быть обычным явлением в создании военной информации. Содержание - это практический путь. Он здесь. Вы хотите? Вы готовы. Первый шаг - длина предыдущего обучения. Других существ вы можете себе представить, но они не имеют такого права!
С5396
Нравственная жизнь? Особенно в том фильме, где фигурирует яблоко промышленности. "У нас много денег из различных источников. Тем не менее, стол пуст", - эти слова хороший пример для всех нас. Мои друзья думали об этом, но никогда не посещали Индию. В Индии бы сказали: "О Господь! Я не знаю темы доклада, но верю, что всему причиной сердце".
С5426
Главным, однако, является вопрос, который предстоит определить. Это тоже очень важно. Я считаю, что нет никаких причин, по правде говоря. Мы знаем все слова, а вы должны понять цель жизни. Так что, пожалуйста!
С5874
Он пришел из элементов. Пельтье, может быть? Случайный прыжок в неизвестное пространство pharaikatala-тюрьмы, и четыре арестованных во время съемок фрактальной размерности. Quantum Zhu ядерная профессия! Я открою вам секрет; Запад используется для научных исследований. Изображение или нет? Трудно сказать, но третий этап точно является картой памяти.
С6673
Если есть дефицит, то ясно, что Бог существует. Я не думаю, что мы даже люди. У нас есть опыт виртуального, и ситуация жизни помогла нам построить "новое" - Индию. Большое уважение. Или, можно сказать, что моя мечта - это общая информация о платье и поведении torveshsia.
С8950
А позже ты беспокоишься о розарии на обратной стороне Луны? Занят фантазией, этим видением. Что такое Россия? Я пошел на смерть, не так ли? В духе того, что не любой хороший. Не понимаю.
С9509
Одна из причин, что вы находитесь в мире, мир вдруг становится проблемой. Основная мощность - инерционные годы. В этом присутствует все, что я могу себе представить. После обсуждения, темная энергия и опыт был велик. И, наконец, все кончено. Что тогда? Разница четырех центров в мире. Поэтому трехмерные космические центры - это спутанность философов.
Спутанность философов
С10
На самом деле, я думаю, что это большой блог, построенный на наших умах. Как улучшить? Единственное изменение - Rveshsia. Но они смотрят вниз на колени. Это то, что ограничивает. Вы не можете сохранить свою работу. Это часто бывает.
С47
На самом деле, они видят! Интерпретация имеет цену. Как это? Квантовой механики недостаточно, чтобы объяснить политику. Зато у нас есть благо полиса. Иллюзия, как орудие необходимости. Можно достичь состояния Шивы и Шакти, одному, и идти дальше.
С3283
Теория сетей. Первая книга в серии имеет исследовательскую задачу: описать сеть перцептивного развития. Зачем менять колесо? В нашем докладе, мы им не являемся. Нужно улучшать? Автоматическое знание ... Не думаю, что я жив.
С3784
Истинная доступность умеренна, она не зависит от результатов выборов! Таким образом, успешный опыт и стабильность. И, думаю, что это приемлемо в некоторых случаях. Ответ на вопрос, почему я понимаю свою голову. Не теряйте его, пожалуйста. Просто попробуйте окончательное развитие расплавленного металла.
С3860
Она основана на идее о том, что большие преимущества развивающихся мозгов остановились, но для этого мало мысли, веры ... и мир живет в духе закона менталитета и языка - Motheo-комплекс.
С3938
Знаете, в будущем, кровать инновационного ученого может быть обычным явлением в создании военной информации. Содержание - это практический путь. Он здесь. Вы хотите? Вы готовы. Первый шаг - длина предыдущего обучения. Других существ вы можете себе представить, но они не имеют такого права!
С5396
Нравственная жизнь? Особенно в том фильме, где фигурирует яблоко промышленности. "У нас много денег из различных источников. Тем не менее, стол пуст", - эти слова хороший пример для всех нас. Мои друзья думали об этом, но никогда не посещали Индию. В Индии бы сказали: "О Господь! Я не знаю темы доклада, но верю, что всему причиной сердце".
С5426
Главным, однако, является вопрос, который предстоит определить. Это тоже очень важно. Я считаю, что нет никаких причин, по правде говоря. Мы знаем все слова, а вы должны понять цель жизни. Так что, пожалуйста!
С5874
Он пришел из элементов. Пельтье, может быть? Случайный прыжок в неизвестное пространство pharaikatala-тюрьмы, и четыре арестованных во время съемок фрактальной размерности. Quantum Zhu ядерная профессия! Я открою вам секрет; Запад используется для научных исследований. Изображение или нет? Трудно сказать, но третий этап точно является картой памяти.
С6673
Если есть дефицит, то ясно, что Бог существует. Я не думаю, что мы даже люди. У нас есть опыт виртуального, и ситуация жизни помогла нам построить "новое" - Индию. Большое уважение. Или, можно сказать, что моя мечта - это общая информация о платье и поведении torveshsia.
С8950
А позже ты беспокоишься о розарии на обратной стороне Луны? Занят фантазией, этим видением. Что такое Россия? Я пошел на смерть, не так ли? В духе того, что не любой хороший. Не понимаю.
С9509
Одна из причин, что вы находитесь в мире, мир вдруг становится проблемой. Основная мощность - инерционные годы. В этом присутствует все, что я могу себе представить. После обсуждения, темная энергия и опыт был велик. И, наконец, все кончено. Что тогда? Разница четырех центров в мире. Поэтому трехмерные космические центры - это спутанность философов.
>>66003
Не напоминает, дай подсказку.
>>66219
Ничего не понял, но прочитал. Расскажи о чем твой текст...
>>65239
Написано с фантазией, "сел-лёг" мало кто использует. Но рубленость повествования портит впечатление. Хочется плавности. Местоимения "он" не хватает, везде "Йоким", "Йоким". О чем повествование не понял, расскажи пожалуйста.
Я просто не понимаю, нахуя на харкаче такая сложная капча
Не напоминает, дай подсказку.
>>66219
Ничего не понял, но прочитал. Расскажи о чем твой текст...
>>65239
Написано с фантазией, "сел-лёг" мало кто использует. Но рубленость повествования портит впечатление. Хочется плавности. Местоимения "он" не хватает, везде "Йоким", "Йоким". О чем повествование не понял, расскажи пожалуйста.
Я просто не понимаю, нахуя на харкаче такая сложная капча
>>66250
Про философов. Я закидывал дурацкие предложения в транслит, а потом переводил с языка на язык, пока не достигалась критическая степень идиотизма.
Про философов. Я закидывал дурацкие предложения в транслит, а потом переводил с языка на язык, пока не достигалась критическая степень идиотизма.
>>66250
Так-то это абсурд. Нет никакого смысла, но можно счесть за сатиру над заумными людьми, которые используют много слов, но не понимают о чем сами говорят.
Так-то это абсурд. Нет никакого смысла, но можно счесть за сатиру над заумными людьми, которые используют много слов, но не понимают о чем сами говорят.
>>66266
А какой рассказ твой?
А какой рассказ твой?
>>66219
Данный текст представляет собой мозаику из фрагментированных философских размышлений, затрагивающих вопросы квантовой механики, сетевой теории и человеческого сознания. Автор исследует когнитивные ограничения и парадоксы восприятия, противопоставляя научный подход духовным практикам Востока. В этих заметках технологический прогресс и автоматизация знаний переплетаются с метафизическими поисками смысла жизни и божественного присутствия. Сквозной темой выступает интеллектуальная запутанность, возникающая при попытке осознать многомерную реальность через призму политики или истории. В конечном счете, источник подчеркивает, что истинное понимание мира требует выхода за пределы привычных логических структур. Таким образом, записи фиксируют попытку преодолеть инерцию мышления ради достижения нового уровня осознанности.
Данный текст представляет собой мозаику из фрагментированных философских размышлений, затрагивающих вопросы квантовой механики, сетевой теории и человеческого сознания. Автор исследует когнитивные ограничения и парадоксы восприятия, противопоставляя научный подход духовным практикам Востока. В этих заметках технологический прогресс и автоматизация знаний переплетаются с метафизическими поисками смысла жизни и божественного присутствия. Сквозной темой выступает интеллектуальная запутанность, возникающая при попытке осознать многомерную реальность через призму политики или истории. В конечном счете, источник подчеркивает, что истинное понимание мира требует выхода за пределы привычных логических структур. Таким образом, записи фиксируют попытку преодолеть инерцию мышления ради достижения нового уровня осознанности.
Проснулась. Странно, не чувствую привычных ощущений тела. Что то не так — всё другое. Сейчас только нужно открыть мои, ещё сжатые страхом проснуться, глаза. Мозг разрывает бесконечная мозаика цветов и форм. Всё вокруг — бурлящий поток темноты, разрываемой происходящими одновременно событиями, в центре которых невыносимая лёгкость какого то мерзкого маленького тельца. Тонкие хлипкие отростки из рыхлого мягкого тельца дёргаются в воздухе, отзываясь на мои неумелые порывы встать. Тем, что раньше я назвала бы спиной, ощущаю, что то из нее выходящее, невесомое, но всё таки из меня торчащее. Запахи, так много запахов! Притягательных. Вибрации вокруг, всё вибрирует и дышит. Пытаюсь встать, но всё тело сворачивает неестественными позывами. Осматриваюсь. Я понимаю сущность того, что вижу вокруг, но то, как я это вижу – необъяснимо.
Кажется, начинаю понимать. Страшно. Тошнит. В юности читала о чём то подобном, кажется, тогда парень стал насекомым, но чем кончилось? Так и не узнала. Жаль, сейчас мне очень хотелось бы знать, чем всё там закончилось. Чем закончится у меня? Нужно выбираться.
Перевернуться оказалось легче, чем мне представлялось. Где я? Бесконечно серое пространство. Твёрдо. Оглядываюсь, всюду виднеется нечто огромное, груды металла, чего то блестящего, шумящего давлением, сложно походящего на звуки, но отбивающего отдалённо будто бы знакомый ритм. Пока пытаюсь сложить возникшие образы, понимаю — я на столе. На рабочем столе мужа. Верно, вот откуда удары и шелест, вот откуда приторно томящий запах, зовущий, вызывающий дикий голод.
Он не знает, что я тут, и я вижу. Что он делает? Пятна ритмично двигаются, надо быть ближе. Сжимаясь и вибрируя, отталкиваясь от поверхности инстинктивно понимая, как заставить тельце удерживаться в пространстве. Ближе, еще ближе. Ясно. Откинулся в кресле, одной рукой пытается дёргать свой слабо стоящий член, другим пятном, издавая разрушительной громкости шорохи, водит мышью по столу, видимо, переключая вкладки браузера. Перед ним нечто большое стеклянно металлическое. Чёрное. Изгибаясь, напрягши спинные отростки, пытаюсь быть чуть ближе. Еще ближе. Смогла добраться. Его телефон. Но смотрю не на него, а на то, что на нём. Белая снежная пыль, от которой пахнет смертью. Как же? Он обещал. Уходила, он говорил, что в порядке и ждёт, будет скучать. Вот так скучает. А я тут, и он не знает, что я вижу. Ненавижу. Не могу выдержать. Нужно лететь, метясь в самое ему дорогое, но так и не принесшее нам счастья. Я должна. Я смогу… Слышу всепоглощающий хруст. Поток теплой мощной энергии перемалывает меня, а сознание, пытаясь выдержать еще хоть долю секунды, неумолимо гаснет.
Рука разрезала воздух. Хлопок. Раздавив очередное насекомое, он решил, что по окончании своих дел всё же стоит убрать этот зачем то оставленный ею фруктовый набор. Красиво, ага. И мошкары куча, только и успевай давить.
Кажется, начинаю понимать. Страшно. Тошнит. В юности читала о чём то подобном, кажется, тогда парень стал насекомым, но чем кончилось? Так и не узнала. Жаль, сейчас мне очень хотелось бы знать, чем всё там закончилось. Чем закончится у меня? Нужно выбираться.
Перевернуться оказалось легче, чем мне представлялось. Где я? Бесконечно серое пространство. Твёрдо. Оглядываюсь, всюду виднеется нечто огромное, груды металла, чего то блестящего, шумящего давлением, сложно походящего на звуки, но отбивающего отдалённо будто бы знакомый ритм. Пока пытаюсь сложить возникшие образы, понимаю — я на столе. На рабочем столе мужа. Верно, вот откуда удары и шелест, вот откуда приторно томящий запах, зовущий, вызывающий дикий голод.
Он не знает, что я тут, и я вижу. Что он делает? Пятна ритмично двигаются, надо быть ближе. Сжимаясь и вибрируя, отталкиваясь от поверхности инстинктивно понимая, как заставить тельце удерживаться в пространстве. Ближе, еще ближе. Ясно. Откинулся в кресле, одной рукой пытается дёргать свой слабо стоящий член, другим пятном, издавая разрушительной громкости шорохи, водит мышью по столу, видимо, переключая вкладки браузера. Перед ним нечто большое стеклянно металлическое. Чёрное. Изгибаясь, напрягши спинные отростки, пытаюсь быть чуть ближе. Еще ближе. Смогла добраться. Его телефон. Но смотрю не на него, а на то, что на нём. Белая снежная пыль, от которой пахнет смертью. Как же? Он обещал. Уходила, он говорил, что в порядке и ждёт, будет скучать. Вот так скучает. А я тут, и он не знает, что я вижу. Ненавижу. Не могу выдержать. Нужно лететь, метясь в самое ему дорогое, но так и не принесшее нам счастья. Я должна. Я смогу… Слышу всепоглощающий хруст. Поток теплой мощной энергии перемалывает меня, а сознание, пытаясь выдержать еще хоть долю секунды, неумолимо гаснет.
Рука разрезала воздух. Хлопок. Раздавив очередное насекомое, он решил, что по окончании своих дел всё же стоит убрать этот зачем то оставленный ею фруктовый набор. Красиво, ага. И мошкары куча, только и успевай давить.
Проснулась. Странно, не чувствую привычных ощущений тела. Что то не так — всё другое. Сейчас только нужно открыть мои, ещё сжатые страхом проснуться, глаза. Мозг разрывает бесконечная мозаика цветов и форм. Всё вокруг — бурлящий поток темноты, разрываемой происходящими одновременно событиями, в центре которых невыносимая лёгкость какого то мерзкого маленького тельца. Тонкие хлипкие отростки из рыхлого мягкого тельца дёргаются в воздухе, отзываясь на мои неумелые порывы встать. Тем, что раньше я назвала бы спиной, ощущаю, что то из нее выходящее, невесомое, но всё таки из меня торчащее. Запахи, так много запахов! Притягательных. Вибрации вокруг, всё вибрирует и дышит. Пытаюсь встать, но всё тело сворачивает неестественными позывами. Осматриваюсь. Я понимаю сущность того, что вижу вокруг, но то, как я это вижу – необъяснимо.
Кажется, начинаю понимать. Страшно. Тошнит. В юности читала о чём то подобном, кажется, тогда парень стал насекомым, но чем кончилось? Так и не узнала. Жаль, сейчас мне очень хотелось бы знать, чем всё там закончилось. Чем закончится у меня? Нужно выбираться.
Перевернуться оказалось легче, чем мне представлялось. Где я? Бесконечно серое пространство. Твёрдо. Оглядываюсь, всюду виднеется нечто огромное, груды металла, чего то блестящего, шумящего давлением, сложно походящего на звуки, но отбивающего отдалённо будто бы знакомый ритм. Пока пытаюсь сложить возникшие образы, понимаю — я на столе. На рабочем столе мужа. Верно, вот откуда удары и шелест, вот откуда приторно томящий запах, зовущий, вызывающий дикий голод.
Он не знает, что я тут, и я вижу. Что он делает? Пятна ритмично двигаются, надо быть ближе. Сжимаясь и вибрируя, отталкиваясь от поверхности инстинктивно понимая, как заставить тельце удерживаться в пространстве. Ближе, еще ближе. Ясно. Откинулся в кресле, одной рукой пытается дёргать свой слабо стоящий член, другим пятном, издавая разрушительной громкости шорохи, водит мышью по столу, видимо, переключая вкладки браузера. Перед ним нечто большое стеклянно металлическое. Чёрное. Изгибаясь, напрягши спинные отростки, пытаюсь быть чуть ближе. Еще ближе. Смогла добраться. Его телефон. Но смотрю не на него, а на то, что на нём. Белая снежная пыль, от которой пахнет смертью. Как же? Он обещал. Уходила, он говорил, что в порядке и ждёт, будет скучать. Вот так скучает. А я тут, и он не знает, что я вижу. Ненавижу. Не могу выдержать. Нужно лететь, метясь в самое ему дорогое, но так и не принесшее нам счастья. Я должна. Я смогу… Слышу всепоглощающий хруст. Поток теплой мощной энергии перемалывает меня, а сознание, пытаясь выдержать еще хоть долю секунды, неумолимо гаснет.
Рука разрезала воздух. Хлопок. Раздавив очередное насекомое, он решил, что по окончании своих дел всё же стоит убрать этот зачем то оставленный ею фруктовый набор. Красиво, ага. И мошкары куча, только и успевай давить.
Кажется, начинаю понимать. Страшно. Тошнит. В юности читала о чём то подобном, кажется, тогда парень стал насекомым, но чем кончилось? Так и не узнала. Жаль, сейчас мне очень хотелось бы знать, чем всё там закончилось. Чем закончится у меня? Нужно выбираться.
Перевернуться оказалось легче, чем мне представлялось. Где я? Бесконечно серое пространство. Твёрдо. Оглядываюсь, всюду виднеется нечто огромное, груды металла, чего то блестящего, шумящего давлением, сложно походящего на звуки, но отбивающего отдалённо будто бы знакомый ритм. Пока пытаюсь сложить возникшие образы, понимаю — я на столе. На рабочем столе мужа. Верно, вот откуда удары и шелест, вот откуда приторно томящий запах, зовущий, вызывающий дикий голод.
Он не знает, что я тут, и я вижу. Что он делает? Пятна ритмично двигаются, надо быть ближе. Сжимаясь и вибрируя, отталкиваясь от поверхности инстинктивно понимая, как заставить тельце удерживаться в пространстве. Ближе, еще ближе. Ясно. Откинулся в кресле, одной рукой пытается дёргать свой слабо стоящий член, другим пятном, издавая разрушительной громкости шорохи, водит мышью по столу, видимо, переключая вкладки браузера. Перед ним нечто большое стеклянно металлическое. Чёрное. Изгибаясь, напрягши спинные отростки, пытаюсь быть чуть ближе. Еще ближе. Смогла добраться. Его телефон. Но смотрю не на него, а на то, что на нём. Белая снежная пыль, от которой пахнет смертью. Как же? Он обещал. Уходила, он говорил, что в порядке и ждёт, будет скучать. Вот так скучает. А я тут, и он не знает, что я вижу. Ненавижу. Не могу выдержать. Нужно лететь, метясь в самое ему дорогое, но так и не принесшее нам счастья. Я должна. Я смогу… Слышу всепоглощающий хруст. Поток теплой мощной энергии перемалывает меня, а сознание, пытаясь выдержать еще хоть долю секунды, неумолимо гаснет.
Рука разрезала воздух. Хлопок. Раздавив очередное насекомое, он решил, что по окончании своих дел всё же стоит убрать этот зачем то оставленный ею фруктовый набор. Красиво, ага. И мошкары куча, только и успевай давить.
>>66450
Сначала подумал что кто-то описывает первый день своих месячных, но потом втянулся. Прям неплохо, особенно если вялый член выкинуть или перефразировать, ты же муха
Сначала подумал что кто-то описывает первый день своих месячных, но потом втянулся. Прям неплохо, особенно если вялый член выкинуть или перефразировать, ты же муха
>>66450
Красиво!
Красиво!
Ядро
В тот вечер Наталья Ивановна, как обычно, перед сном обходила квартиру и выключала свет. Последней комнатой, где горело электричество, была кухня. Так же буднично, как и всегда, Наталья Ивановна проскользнула в промежуток между стеной и открытой дверью туалета, как вдруг остановилась в изумлении. Посредине кухни сидел Виктор Федорович, её муж. Но с ним было что-то не то. Он был наполовину измазан в гуталине.
— Вить, — помолчав с минуту, Наталья Ивановна прервала тишину, в которой было лишь шарканье губки гуталина. — Что с тобой?
— Ядро.
— Что?
— Наташ, я ядро.
До этого дня она не замечала за мужем ничего странного, но этот день разделил семейную идиллию даже правильнее сказать не разделил, а дал новый оборот.
Каждую среду последней недели месяца Наталья Ивановна и Виктор Федорович выходили в ночь. В такую ночь, что нагуталиненное тело мужа сливалось с ветвями деревьев. Пара выходила во двор, пробираясь к детской площадке, а дальше... Дальше Наталья Ивановна помогала мужу забраться на детскую горку в виде пушки. Виктор Федорович садился на корточки посередине горки, там, откуда торчал ствол мортиры, и поначалу, только для себя, бурчал своим раскатистым басом:
Бубух.
Бубух.
Бух...
Это происходило каждую среду последней недели месяца — и поздней осенью, и ранним летом. Только "бубух.Бубух. Бух..."
становилось всё громче и громче.
И это произошло. Оно произошло на излёте осени, когда пробираться к площадке незамеченными было сложно. Когда уже не хватало листьев, чтобы спрятать голое отгуталиненное тело мужа. Наталья Ивановна, как обычно, повесила домашний халат Виктора Федоровича на трубу качелей и встала, закурив, возле детской горки. Из глубины мортиры послышалось обычное:
Бубух.
Бубух.
Бух...
Голос нарастал от тихого бормотания до пронзительного басовитого вопля. На третьем повторении и произошло это. Из орудия донёсся «бубух» — и тут мортира выстрелила. Внезапно. Оглушительно, так, как не смог бы муж сделать это голосом. Эхо прошлось по соседним дворам, и в ответ завопила сигнализация машин. Наталья Ивановна подошла к месту, где сидел её муж... Виктора Федоровича не было. Сквозь звон в ушах слышался отдаленный «бубух».
— Слышу, Вить, — тихо ответила Наталья Ивановна.
В тот вечер Наталья Ивановна, как обычно, перед сном обходила квартиру и выключала свет. Последней комнатой, где горело электричество, была кухня. Так же буднично, как и всегда, Наталья Ивановна проскользнула в промежуток между стеной и открытой дверью туалета, как вдруг остановилась в изумлении. Посредине кухни сидел Виктор Федорович, её муж. Но с ним было что-то не то. Он был наполовину измазан в гуталине.
— Вить, — помолчав с минуту, Наталья Ивановна прервала тишину, в которой было лишь шарканье губки гуталина. — Что с тобой?
— Ядро.
— Что?
— Наташ, я ядро.
До этого дня она не замечала за мужем ничего странного, но этот день разделил семейную идиллию даже правильнее сказать не разделил, а дал новый оборот.
Каждую среду последней недели месяца Наталья Ивановна и Виктор Федорович выходили в ночь. В такую ночь, что нагуталиненное тело мужа сливалось с ветвями деревьев. Пара выходила во двор, пробираясь к детской площадке, а дальше... Дальше Наталья Ивановна помогала мужу забраться на детскую горку в виде пушки. Виктор Федорович садился на корточки посередине горки, там, откуда торчал ствол мортиры, и поначалу, только для себя, бурчал своим раскатистым басом:
Бубух.
Бубух.
Бух...
Это происходило каждую среду последней недели месяца — и поздней осенью, и ранним летом. Только "бубух.Бубух. Бух..."
становилось всё громче и громче.
И это произошло. Оно произошло на излёте осени, когда пробираться к площадке незамеченными было сложно. Когда уже не хватало листьев, чтобы спрятать голое отгуталиненное тело мужа. Наталья Ивановна, как обычно, повесила домашний халат Виктора Федоровича на трубу качелей и встала, закурив, возле детской горки. Из глубины мортиры послышалось обычное:
Бубух.
Бубух.
Бух...
Голос нарастал от тихого бормотания до пронзительного басовитого вопля. На третьем повторении и произошло это. Из орудия донёсся «бубух» — и тут мортира выстрелила. Внезапно. Оглушительно, так, как не смог бы муж сделать это голосом. Эхо прошлось по соседним дворам, и в ответ завопила сигнализация машин. Наталья Ивановна подошла к месту, где сидел её муж... Виктора Федоровича не было. Сквозь звон в ушах слышался отдаленный «бубух».
— Слышу, Вить, — тихо ответила Наталья Ивановна.
Ядро
В тот вечер Наталья Ивановна, как обычно, перед сном обходила квартиру и выключала свет. Последней комнатой, где горело электричество, была кухня. Так же буднично, как и всегда, Наталья Ивановна проскользнула в промежуток между стеной и открытой дверью туалета, как вдруг остановилась в изумлении. Посредине кухни сидел Виктор Федорович, её муж. Но с ним было что-то не то. Он был наполовину измазан в гуталине.
— Вить, — помолчав с минуту, Наталья Ивановна прервала тишину, в которой было лишь шарканье губки гуталина. — Что с тобой?
— Ядро.
— Что?
— Наташ, я ядро.
До этого дня она не замечала за мужем ничего странного, но этот день разделил семейную идиллию даже правильнее сказать не разделил, а дал новый оборот.
Каждую среду последней недели месяца Наталья Ивановна и Виктор Федорович выходили в ночь. В такую ночь, что нагуталиненное тело мужа сливалось с ветвями деревьев. Пара выходила во двор, пробираясь к детской площадке, а дальше... Дальше Наталья Ивановна помогала мужу забраться на детскую горку в виде пушки. Виктор Федорович садился на корточки посередине горки, там, откуда торчал ствол мортиры, и поначалу, только для себя, бурчал своим раскатистым басом:
Бубух.
Бубух.
Бух...
Это происходило каждую среду последней недели месяца — и поздней осенью, и ранним летом. Только "бубух.Бубух. Бух..."
становилось всё громче и громче.
И это произошло. Оно произошло на излёте осени, когда пробираться к площадке незамеченными было сложно. Когда уже не хватало листьев, чтобы спрятать голое отгуталиненное тело мужа. Наталья Ивановна, как обычно, повесила домашний халат Виктора Федоровича на трубу качелей и встала, закурив, возле детской горки. Из глубины мортиры послышалось обычное:
Бубух.
Бубух.
Бух...
Голос нарастал от тихого бормотания до пронзительного басовитого вопля. На третьем повторении и произошло это. Из орудия донёсся «бубух» — и тут мортира выстрелила. Внезапно. Оглушительно, так, как не смог бы муж сделать это голосом. Эхо прошлось по соседним дворам, и в ответ завопила сигнализация машин. Наталья Ивановна подошла к месту, где сидел её муж... Виктора Федоровича не было. Сквозь звон в ушах слышался отдаленный «бубух».
— Слышу, Вить, — тихо ответила Наталья Ивановна.
В тот вечер Наталья Ивановна, как обычно, перед сном обходила квартиру и выключала свет. Последней комнатой, где горело электричество, была кухня. Так же буднично, как и всегда, Наталья Ивановна проскользнула в промежуток между стеной и открытой дверью туалета, как вдруг остановилась в изумлении. Посредине кухни сидел Виктор Федорович, её муж. Но с ним было что-то не то. Он был наполовину измазан в гуталине.
— Вить, — помолчав с минуту, Наталья Ивановна прервала тишину, в которой было лишь шарканье губки гуталина. — Что с тобой?
— Ядро.
— Что?
— Наташ, я ядро.
До этого дня она не замечала за мужем ничего странного, но этот день разделил семейную идиллию даже правильнее сказать не разделил, а дал новый оборот.
Каждую среду последней недели месяца Наталья Ивановна и Виктор Федорович выходили в ночь. В такую ночь, что нагуталиненное тело мужа сливалось с ветвями деревьев. Пара выходила во двор, пробираясь к детской площадке, а дальше... Дальше Наталья Ивановна помогала мужу забраться на детскую горку в виде пушки. Виктор Федорович садился на корточки посередине горки, там, откуда торчал ствол мортиры, и поначалу, только для себя, бурчал своим раскатистым басом:
Бубух.
Бубух.
Бух...
Это происходило каждую среду последней недели месяца — и поздней осенью, и ранним летом. Только "бубух.Бубух. Бух..."
становилось всё громче и громче.
И это произошло. Оно произошло на излёте осени, когда пробираться к площадке незамеченными было сложно. Когда уже не хватало листьев, чтобы спрятать голое отгуталиненное тело мужа. Наталья Ивановна, как обычно, повесила домашний халат Виктора Федоровича на трубу качелей и встала, закурив, возле детской горки. Из глубины мортиры послышалось обычное:
Бубух.
Бубух.
Бух...
Голос нарастал от тихого бормотания до пронзительного басовитого вопля. На третьем повторении и произошло это. Из орудия донёсся «бубух» — и тут мортира выстрелила. Внезапно. Оглушительно, так, как не смог бы муж сделать это голосом. Эхо прошлось по соседним дворам, и в ответ завопила сигнализация машин. Наталья Ивановна подошла к месту, где сидел её муж... Виктора Федоровича не было. Сквозь звон в ушах слышался отдаленный «бубух».
— Слышу, Вить, — тихо ответила Наталья Ивановна.
>>67750
Великолепно.
Великолепно.
1,4 Мб, 1160x1327Рейс
Я знаю, что мы упадём.
Это факт.
Бегающие по салону самолёта стюардессы пытаются создать впечатление контроля над ситуацией.
Но я знаю, что приблизительно через семь минут всё закончится.
Не надо было лететь, меня просили остаться. Как-то хмуро началось это утро, а закончится — так, в темноте. Следующего утра не будет.
Меня дёргает сосед, говорит что-то про сон, он сильно взволнован, мне это безразлично.
Есть ли что терять? Вчера можно было что-то поменять или нет?
Сколько там осталось? Я глянул вниз — та же темнота.
Успокойтесь, пожалуйста.
Сзади кто-то истошно кричит.
Над пассажиром склоняется стюардесса и говорит про плавную посадку.
Внизу никто не ждёт. Теперь не ждёт. Наверное, большего и не заслужил, чем стать строчкой в списке погибших, протоколом описи останков, вместе с остальными. Они тоже в чём-то виноваты?
С неделю мы не общались, а потом я сказал, что ничего не испытываю к ней. Так же спокойно, как теперь жду падения. Она на секунду замерла, а после продолжила чистить овощи.
Аня наклонилась за луковицей, быстрым движением располовинила её и вместе с шелухой начала нервно шинковать.
— Я знаю, — выдохнула она. Глаза слезились.
Я забрал вещи и просто уехал в тот вечер. Уже перед рейсом понял, что это последний полёт в родной город, из-за запаха рта пассажира в очереди. Луковый запах вместе с перегаром это сказал.
Перед посадкой на рейс она прислала сообщение: «Напиши, как долетишь», — как и всегда, будто ничего не произошло. Только обои чата были неестественно серыми, такими, как стоят по умолчанию .
Но я не о том.
Посмотрел в иллюминатор, в нём земля, точнее, как земля — более чёрное пятно с россыпью огней города. Земля как небо, мы в него летим.
Остаётся пара минут. Голоса пассажиров и гул двигателей слились в один протяжный вопль.
Возле наших мест стоит стюардесса, таким же спокойным голосом, как и при взлёте, просит пристегнуть ремни.
На вопрос соседа «как это поможет» она что-то спокойно отвечает, но я не могу собрать ответ.
«для облегчения опознания останков» мелькает в голове.
Я снова посмотрел в иллюминатор.
Минута.
Корпус слегка вздрогнул — почувствовал, как что-то тяжёлое ушло вниз. Закрылки. Или шасси. Какая разница.
Ну вот и всё.
Я закрыл глаза.
Вопль стал стихать.
Секунд десять, может, получится что-то вспомнить.
Перед глазами стоял пустой серый чат.
Мы почувствовали землю.
— Дамы и господа, мы приземлились в международном аэропорту Домодедово. Температура за бортом — тринадцать градусов, местное время — два часа тридцать семь минут. От имени авиакомпании благодарим вас за полёт и надеемся снова увидеть вас на борту.
Я открыл глаза. Телефон всё ещё был зажат в руке. На экране висело уведомление:
«приземлились?»
Я знаю, что мы упадём.
Это факт.
Бегающие по салону самолёта стюардессы пытаются создать впечатление контроля над ситуацией.
Но я знаю, что приблизительно через семь минут всё закончится.
Не надо было лететь, меня просили остаться. Как-то хмуро началось это утро, а закончится — так, в темноте. Следующего утра не будет.
Меня дёргает сосед, говорит что-то про сон, он сильно взволнован, мне это безразлично.
Есть ли что терять? Вчера можно было что-то поменять или нет?
Сколько там осталось? Я глянул вниз — та же темнота.
Успокойтесь, пожалуйста.
Сзади кто-то истошно кричит.
Над пассажиром склоняется стюардесса и говорит про плавную посадку.
Внизу никто не ждёт. Теперь не ждёт. Наверное, большего и не заслужил, чем стать строчкой в списке погибших, протоколом описи останков, вместе с остальными. Они тоже в чём-то виноваты?
С неделю мы не общались, а потом я сказал, что ничего не испытываю к ней. Так же спокойно, как теперь жду падения. Она на секунду замерла, а после продолжила чистить овощи.
Аня наклонилась за луковицей, быстрым движением располовинила её и вместе с шелухой начала нервно шинковать.
— Я знаю, — выдохнула она. Глаза слезились.
Я забрал вещи и просто уехал в тот вечер. Уже перед рейсом понял, что это последний полёт в родной город, из-за запаха рта пассажира в очереди. Луковый запах вместе с перегаром это сказал.
Перед посадкой на рейс она прислала сообщение: «Напиши, как долетишь», — как и всегда, будто ничего не произошло. Только обои чата были неестественно серыми, такими, как стоят по умолчанию .
Но я не о том.
Посмотрел в иллюминатор, в нём земля, точнее, как земля — более чёрное пятно с россыпью огней города. Земля как небо, мы в него летим.
Остаётся пара минут. Голоса пассажиров и гул двигателей слились в один протяжный вопль.
Возле наших мест стоит стюардесса, таким же спокойным голосом, как и при взлёте, просит пристегнуть ремни.
На вопрос соседа «как это поможет» она что-то спокойно отвечает, но я не могу собрать ответ.
«для облегчения опознания останков» мелькает в голове.
Я снова посмотрел в иллюминатор.
Минута.
Корпус слегка вздрогнул — почувствовал, как что-то тяжёлое ушло вниз. Закрылки. Или шасси. Какая разница.
Ну вот и всё.
Я закрыл глаза.
Вопль стал стихать.
Секунд десять, может, получится что-то вспомнить.
Перед глазами стоял пустой серый чат.
Мы почувствовали землю.
— Дамы и господа, мы приземлились в международном аэропорту Домодедово. Температура за бортом — тринадцать градусов, местное время — два часа тридцать семь минут. От имени авиакомпании благодарим вас за полёт и надеемся снова увидеть вас на борту.
Я открыл глаза. Телефон всё ещё был зажат в руке. На экране висело уведомление:
«приземлились?»
1,4 Мб, 1160x1327Рейс
Я знаю, что мы упадём.
Это факт.
Бегающие по салону самолёта стюардессы пытаются создать впечатление контроля над ситуацией.
Но я знаю, что приблизительно через семь минут всё закончится.
Не надо было лететь, меня просили остаться. Как-то хмуро началось это утро, а закончится — так, в темноте. Следующего утра не будет.
Меня дёргает сосед, говорит что-то про сон, он сильно взволнован, мне это безразлично.
Есть ли что терять? Вчера можно было что-то поменять или нет?
Сколько там осталось? Я глянул вниз — та же темнота.
Успокойтесь, пожалуйста.
Сзади кто-то истошно кричит.
Над пассажиром склоняется стюардесса и говорит про плавную посадку.
Внизу никто не ждёт. Теперь не ждёт. Наверное, большего и не заслужил, чем стать строчкой в списке погибших, протоколом описи останков, вместе с остальными. Они тоже в чём-то виноваты?
С неделю мы не общались, а потом я сказал, что ничего не испытываю к ней. Так же спокойно, как теперь жду падения. Она на секунду замерла, а после продолжила чистить овощи.
Аня наклонилась за луковицей, быстрым движением располовинила её и вместе с шелухой начала нервно шинковать.
— Я знаю, — выдохнула она. Глаза слезились.
Я забрал вещи и просто уехал в тот вечер. Уже перед рейсом понял, что это последний полёт в родной город, из-за запаха рта пассажира в очереди. Луковый запах вместе с перегаром это сказал.
Перед посадкой на рейс она прислала сообщение: «Напиши, как долетишь», — как и всегда, будто ничего не произошло. Только обои чата были неестественно серыми, такими, как стоят по умолчанию .
Но я не о том.
Посмотрел в иллюминатор, в нём земля, точнее, как земля — более чёрное пятно с россыпью огней города. Земля как небо, мы в него летим.
Остаётся пара минут. Голоса пассажиров и гул двигателей слились в один протяжный вопль.
Возле наших мест стоит стюардесса, таким же спокойным голосом, как и при взлёте, просит пристегнуть ремни.
На вопрос соседа «как это поможет» она что-то спокойно отвечает, но я не могу собрать ответ.
«для облегчения опознания останков» мелькает в голове.
Я снова посмотрел в иллюминатор.
Минута.
Корпус слегка вздрогнул — почувствовал, как что-то тяжёлое ушло вниз. Закрылки. Или шасси. Какая разница.
Ну вот и всё.
Я закрыл глаза.
Вопль стал стихать.
Секунд десять, может, получится что-то вспомнить.
Перед глазами стоял пустой серый чат.
Мы почувствовали землю.
— Дамы и господа, мы приземлились в международном аэропорту Домодедово. Температура за бортом — тринадцать градусов, местное время — два часа тридцать семь минут. От имени авиакомпании благодарим вас за полёт и надеемся снова увидеть вас на борту.
Я открыл глаза. Телефон всё ещё был зажат в руке. На экране висело уведомление:
«приземлились?»
Я знаю, что мы упадём.
Это факт.
Бегающие по салону самолёта стюардессы пытаются создать впечатление контроля над ситуацией.
Но я знаю, что приблизительно через семь минут всё закончится.
Не надо было лететь, меня просили остаться. Как-то хмуро началось это утро, а закончится — так, в темноте. Следующего утра не будет.
Меня дёргает сосед, говорит что-то про сон, он сильно взволнован, мне это безразлично.
Есть ли что терять? Вчера можно было что-то поменять или нет?
Сколько там осталось? Я глянул вниз — та же темнота.
Успокойтесь, пожалуйста.
Сзади кто-то истошно кричит.
Над пассажиром склоняется стюардесса и говорит про плавную посадку.
Внизу никто не ждёт. Теперь не ждёт. Наверное, большего и не заслужил, чем стать строчкой в списке погибших, протоколом описи останков, вместе с остальными. Они тоже в чём-то виноваты?
С неделю мы не общались, а потом я сказал, что ничего не испытываю к ней. Так же спокойно, как теперь жду падения. Она на секунду замерла, а после продолжила чистить овощи.
Аня наклонилась за луковицей, быстрым движением располовинила её и вместе с шелухой начала нервно шинковать.
— Я знаю, — выдохнула она. Глаза слезились.
Я забрал вещи и просто уехал в тот вечер. Уже перед рейсом понял, что это последний полёт в родной город, из-за запаха рта пассажира в очереди. Луковый запах вместе с перегаром это сказал.
Перед посадкой на рейс она прислала сообщение: «Напиши, как долетишь», — как и всегда, будто ничего не произошло. Только обои чата были неестественно серыми, такими, как стоят по умолчанию .
Но я не о том.
Посмотрел в иллюминатор, в нём земля, точнее, как земля — более чёрное пятно с россыпью огней города. Земля как небо, мы в него летим.
Остаётся пара минут. Голоса пассажиров и гул двигателей слились в один протяжный вопль.
Возле наших мест стоит стюардесса, таким же спокойным голосом, как и при взлёте, просит пристегнуть ремни.
На вопрос соседа «как это поможет» она что-то спокойно отвечает, но я не могу собрать ответ.
«для облегчения опознания останков» мелькает в голове.
Я снова посмотрел в иллюминатор.
Минута.
Корпус слегка вздрогнул — почувствовал, как что-то тяжёлое ушло вниз. Закрылки. Или шасси. Какая разница.
Ну вот и всё.
Я закрыл глаза.
Вопль стал стихать.
Секунд десять, может, получится что-то вспомнить.
Перед глазами стоял пустой серый чат.
Мы почувствовали землю.
— Дамы и господа, мы приземлились в международном аэропорту Домодедово. Температура за бортом — тринадцать градусов, местное время — два часа тридцать семь минут. От имени авиакомпании благодарим вас за полёт и надеемся снова увидеть вас на борту.
Я открыл глаза. Телефон всё ещё был зажат в руке. На экране висело уведомление:
«приземлились?»
Душно.
Стоя на платформе, Митя смотрел на уходящий поезд и внезапно почувствовал, что ему нечем дышать. Человеческие норы были заполнены не воздухом с поверхности, а чем-то вроде переработанного шлака: вдохнуть его можно было лишь наполовину.
— Следующая станция — «Выхино».
Писк оповещения. Встречный поезд закрыл двери. В нём почти не было людей.
«Наверное, там свежо и выдают воду», — подумал Митя.
К краю платформы начали стягиваться потоки людей.
Из тоннеля показался его поезд.
Душно.
Двери открылись.
Никто не вышел. Наверное, не хотел.
В уже заполненный вагон ввалилось ещё столько же людей, сколько было внутри. Толпа начала втягивать саму себя. Плотность росла. Вагон больше никого не вмещал, но поток всё тянулся и тянулся. Митя мог отойти. Вместо этого он подошёл ближе к толпе.
Душно.
Ещё сентябрь, но зачем-то отключили кондиционер.
Митю внесло люди внутрь. Масса тянула себя за собой, как ком железной стружки, притянутый магнитом. От толпы тоже пахло железом и ещё чем-то тухловато-сладким.
Сквозь спёртый, переработанный чужими лёгкими воздух послышалось объявление:
— Двери закрываются.
Самое ужасное —расстояние от станции к станции.
Вдох.
Вдох.
Вдох.
Дышать нечем.
Сколько до следующей станции?
Вдох.
Грудную клетку вдавило. Митю пронзила боль…
Вдох.
Три минуты?
Две?
Или семь?
«Осторожно, двери закрываются».
Мы пропустили станцию? Или это уже следующая? Или мы никуда не ехали…
Тут новый поток людей снова ринулся в и без того переполненный вагон.
«Почему нельзя подождать следующего поезда?»
Час пик.
— Стойте! Стойте, больше нельзя! Нет, сюда нельзя войти!
— Стойте!
Толпа валила.
— Мужчина! Мужчина, ну что вы делаете? Локти… Ай!
— Я не могу… — чей-то хриплый голос задрожал.
— Ну куда ты со своим рюкзаком!
Все слились в единую жужжащую и повизгивающую массу. Кто-то начал переругиваться.
— Да что это такое! Ой, молодой человек, место…
Место.
Место.
Душно.
В висках пульсировало в такт стуку колёс. Или толпа превратилась в единый организм и теперь задавала колёсам ритм…
Остановка… Следующая остановка? Это «Волгоградский проспект».
Можно выйти.
Невозможно душно.
Сколько ехать? Самый длинный интервал… Тут поезд практически останавливается. Он… он замедляет ход, замедлилось… Или нет, это только кажется, всего лишь кажется. Он же понимает, что нафарширован людьми. Ему нужно успеть, чтобы выплюнуть их на станцию.
Душно.
Это сентябрь, ещё сентябрь, но зачем-то отключили воздух.
Воздуха!
Воздуха!
Места!
Это звучало в голове или в вагоне?
— Места… — с булькающим стоном донеслось откуда-то.
— Мест…
Кого-то вырвало… Потом ещё кого-то.
— Боже! — женский голос попытался завизжать и сорвался.
Митя видел лишь лица. В ушах звенело. Мелькнуло белое лицо — и человека тут же вывернуло…
— Места… — прокатился булькающий стон.
Больше воздуха нет.
Есть только кислый смрад и…
«Это ловушка, Митя, это ловушка. Вот же звери… И он сам, как животное, не понял! Они специально перегрузили ветку, чтобы избавиться от лишних — особенно этих, грязных, потных, фиолетовых. Точно, фиолетовых. Это же цвет асфиксии.
Они специально сделали этот интервал между станциями, чтобы никто не помог, чтобы ты не вышел»
.
Митя оглядел вагон, но не смог различить ни одного человека.
На поручне поверх Митиной руки лежала чужая ладонь. Он попытался освободить пальцы — и не понял, какими из них двигает.
Ещё сентябрь. Зачем-то выкачали воздух.
Боль в груди стала такой сильной, будто рёбра распирало изнутри.
По вагону прошёл хруст — один, другой, затем сразу со всех сторон. Тысячи грудных клеток трещали так, будто их вскрывали.
Хруст перекрыл резкий хлопок, а следом раздался звон.
Стекло. Стёкла.
Он не выдержал.
Поезд вывернуло людьми наружу.
Это произошло в сентябре.
Кто-то зачем-то открыл воздух.
Послесловие
Из новостного сообщения от 7 сентября 2025 года:
«В 9:13 на станцию „Пролетарская“ прибыл состав с выбитыми наружу стёклами. Двери не открылись. Внутри оказалась слипшаяся органическая масса из пассажиров, заполнившая всё пространство поезда. Части этого организма свисали из оконных проёмов и тянулись в глубину тоннеля.
Число пассажиров уточняется».
Стоя на платформе, Митя смотрел на уходящий поезд и внезапно почувствовал, что ему нечем дышать. Человеческие норы были заполнены не воздухом с поверхности, а чем-то вроде переработанного шлака: вдохнуть его можно было лишь наполовину.
— Следующая станция — «Выхино».
Писк оповещения. Встречный поезд закрыл двери. В нём почти не было людей.
«Наверное, там свежо и выдают воду», — подумал Митя.
К краю платформы начали стягиваться потоки людей.
Из тоннеля показался его поезд.
Душно.
Двери открылись.
Никто не вышел. Наверное, не хотел.
В уже заполненный вагон ввалилось ещё столько же людей, сколько было внутри. Толпа начала втягивать саму себя. Плотность росла. Вагон больше никого не вмещал, но поток всё тянулся и тянулся. Митя мог отойти. Вместо этого он подошёл ближе к толпе.
Душно.
Ещё сентябрь, но зачем-то отключили кондиционер.
Митю внесло люди внутрь. Масса тянула себя за собой, как ком железной стружки, притянутый магнитом. От толпы тоже пахло железом и ещё чем-то тухловато-сладким.
Сквозь спёртый, переработанный чужими лёгкими воздух послышалось объявление:
— Двери закрываются.
Самое ужасное —расстояние от станции к станции.
Вдох.
Вдох.
Вдох.
Дышать нечем.
Сколько до следующей станции?
Вдох.
Грудную клетку вдавило. Митю пронзила боль…
Вдох.
Три минуты?
Две?
Или семь?
«Осторожно, двери закрываются».
Мы пропустили станцию? Или это уже следующая? Или мы никуда не ехали…
Тут новый поток людей снова ринулся в и без того переполненный вагон.
«Почему нельзя подождать следующего поезда?»
Час пик.
— Стойте! Стойте, больше нельзя! Нет, сюда нельзя войти!
— Стойте!
Толпа валила.
— Мужчина! Мужчина, ну что вы делаете? Локти… Ай!
— Я не могу… — чей-то хриплый голос задрожал.
— Ну куда ты со своим рюкзаком!
Все слились в единую жужжащую и повизгивающую массу. Кто-то начал переругиваться.
— Да что это такое! Ой, молодой человек, место…
Место.
Место.
Душно.
В висках пульсировало в такт стуку колёс. Или толпа превратилась в единый организм и теперь задавала колёсам ритм…
Остановка… Следующая остановка? Это «Волгоградский проспект».
Можно выйти.
Невозможно душно.
Сколько ехать? Самый длинный интервал… Тут поезд практически останавливается. Он… он замедляет ход, замедлилось… Или нет, это только кажется, всего лишь кажется. Он же понимает, что нафарширован людьми. Ему нужно успеть, чтобы выплюнуть их на станцию.
Душно.
Это сентябрь, ещё сентябрь, но зачем-то отключили воздух.
Воздуха!
Воздуха!
Места!
Это звучало в голове или в вагоне?
— Места… — с булькающим стоном донеслось откуда-то.
— Мест…
Кого-то вырвало… Потом ещё кого-то.
— Боже! — женский голос попытался завизжать и сорвался.
Митя видел лишь лица. В ушах звенело. Мелькнуло белое лицо — и человека тут же вывернуло…
— Места… — прокатился булькающий стон.
Больше воздуха нет.
Есть только кислый смрад и…
«Это ловушка, Митя, это ловушка. Вот же звери… И он сам, как животное, не понял! Они специально перегрузили ветку, чтобы избавиться от лишних — особенно этих, грязных, потных, фиолетовых. Точно, фиолетовых. Это же цвет асфиксии.
Они специально сделали этот интервал между станциями, чтобы никто не помог, чтобы ты не вышел»
.
Митя оглядел вагон, но не смог различить ни одного человека.
На поручне поверх Митиной руки лежала чужая ладонь. Он попытался освободить пальцы — и не понял, какими из них двигает.
Ещё сентябрь. Зачем-то выкачали воздух.
Боль в груди стала такой сильной, будто рёбра распирало изнутри.
По вагону прошёл хруст — один, другой, затем сразу со всех сторон. Тысячи грудных клеток трещали так, будто их вскрывали.
Хруст перекрыл резкий хлопок, а следом раздался звон.
Стекло. Стёкла.
Он не выдержал.
Поезд вывернуло людьми наружу.
Это произошло в сентябре.
Кто-то зачем-то открыл воздух.
Послесловие
Из новостного сообщения от 7 сентября 2025 года:
«В 9:13 на станцию „Пролетарская“ прибыл состав с выбитыми наружу стёклами. Двери не открылись. Внутри оказалась слипшаяся органическая масса из пассажиров, заполнившая всё пространство поезда. Части этого организма свисали из оконных проёмов и тянулись в глубину тоннеля.
Число пассажиров уточняется».
Душно.
Стоя на платформе, Митя смотрел на уходящий поезд и внезапно почувствовал, что ему нечем дышать. Человеческие норы были заполнены не воздухом с поверхности, а чем-то вроде переработанного шлака: вдохнуть его можно было лишь наполовину.
— Следующая станция — «Выхино».
Писк оповещения. Встречный поезд закрыл двери. В нём почти не было людей.
«Наверное, там свежо и выдают воду», — подумал Митя.
К краю платформы начали стягиваться потоки людей.
Из тоннеля показался его поезд.
Душно.
Двери открылись.
Никто не вышел. Наверное, не хотел.
В уже заполненный вагон ввалилось ещё столько же людей, сколько было внутри. Толпа начала втягивать саму себя. Плотность росла. Вагон больше никого не вмещал, но поток всё тянулся и тянулся. Митя мог отойти. Вместо этого он подошёл ближе к толпе.
Душно.
Ещё сентябрь, но зачем-то отключили кондиционер.
Митю внесло люди внутрь. Масса тянула себя за собой, как ком железной стружки, притянутый магнитом. От толпы тоже пахло железом и ещё чем-то тухловато-сладким.
Сквозь спёртый, переработанный чужими лёгкими воздух послышалось объявление:
— Двери закрываются.
Самое ужасное —расстояние от станции к станции.
Вдох.
Вдох.
Вдох.
Дышать нечем.
Сколько до следующей станции?
Вдох.
Грудную клетку вдавило. Митю пронзила боль…
Вдох.
Три минуты?
Две?
Или семь?
«Осторожно, двери закрываются».
Мы пропустили станцию? Или это уже следующая? Или мы никуда не ехали…
Тут новый поток людей снова ринулся в и без того переполненный вагон.
«Почему нельзя подождать следующего поезда?»
Час пик.
— Стойте! Стойте, больше нельзя! Нет, сюда нельзя войти!
— Стойте!
Толпа валила.
— Мужчина! Мужчина, ну что вы делаете? Локти… Ай!
— Я не могу… — чей-то хриплый голос задрожал.
— Ну куда ты со своим рюкзаком!
Все слились в единую жужжащую и повизгивающую массу. Кто-то начал переругиваться.
— Да что это такое! Ой, молодой человек, место…
Место.
Место.
Душно.
В висках пульсировало в такт стуку колёс. Или толпа превратилась в единый организм и теперь задавала колёсам ритм…
Остановка… Следующая остановка? Это «Волгоградский проспект».
Можно выйти.
Невозможно душно.
Сколько ехать? Самый длинный интервал… Тут поезд практически останавливается. Он… он замедляет ход, замедлилось… Или нет, это только кажется, всего лишь кажется. Он же понимает, что нафарширован людьми. Ему нужно успеть, чтобы выплюнуть их на станцию.
Душно.
Это сентябрь, ещё сентябрь, но зачем-то отключили воздух.
Воздуха!
Воздуха!
Места!
Это звучало в голове или в вагоне?
— Места… — с булькающим стоном донеслось откуда-то.
— Мест…
Кого-то вырвало… Потом ещё кого-то.
— Боже! — женский голос попытался завизжать и сорвался.
Митя видел лишь лица. В ушах звенело. Мелькнуло белое лицо — и человека тут же вывернуло…
— Места… — прокатился булькающий стон.
Больше воздуха нет.
Есть только кислый смрад и…
«Это ловушка, Митя, это ловушка. Вот же звери… И он сам, как животное, не понял! Они специально перегрузили ветку, чтобы избавиться от лишних — особенно этих, грязных, потных, фиолетовых. Точно, фиолетовых. Это же цвет асфиксии.
Они специально сделали этот интервал между станциями, чтобы никто не помог, чтобы ты не вышел»
.
Митя оглядел вагон, но не смог различить ни одного человека.
На поручне поверх Митиной руки лежала чужая ладонь. Он попытался освободить пальцы — и не понял, какими из них двигает.
Ещё сентябрь. Зачем-то выкачали воздух.
Боль в груди стала такой сильной, будто рёбра распирало изнутри.
По вагону прошёл хруст — один, другой, затем сразу со всех сторон. Тысячи грудных клеток трещали так, будто их вскрывали.
Хруст перекрыл резкий хлопок, а следом раздался звон.
Стекло. Стёкла.
Он не выдержал.
Поезд вывернуло людьми наружу.
Это произошло в сентябре.
Кто-то зачем-то открыл воздух.
Послесловие
Из новостного сообщения от 7 сентября 2025 года:
«В 9:13 на станцию „Пролетарская“ прибыл состав с выбитыми наружу стёклами. Двери не открылись. Внутри оказалась слипшаяся органическая масса из пассажиров, заполнившая всё пространство поезда. Части этого организма свисали из оконных проёмов и тянулись в глубину тоннеля.
Число пассажиров уточняется».
Стоя на платформе, Митя смотрел на уходящий поезд и внезапно почувствовал, что ему нечем дышать. Человеческие норы были заполнены не воздухом с поверхности, а чем-то вроде переработанного шлака: вдохнуть его можно было лишь наполовину.
— Следующая станция — «Выхино».
Писк оповещения. Встречный поезд закрыл двери. В нём почти не было людей.
«Наверное, там свежо и выдают воду», — подумал Митя.
К краю платформы начали стягиваться потоки людей.
Из тоннеля показался его поезд.
Душно.
Двери открылись.
Никто не вышел. Наверное, не хотел.
В уже заполненный вагон ввалилось ещё столько же людей, сколько было внутри. Толпа начала втягивать саму себя. Плотность росла. Вагон больше никого не вмещал, но поток всё тянулся и тянулся. Митя мог отойти. Вместо этого он подошёл ближе к толпе.
Душно.
Ещё сентябрь, но зачем-то отключили кондиционер.
Митю внесло люди внутрь. Масса тянула себя за собой, как ком железной стружки, притянутый магнитом. От толпы тоже пахло железом и ещё чем-то тухловато-сладким.
Сквозь спёртый, переработанный чужими лёгкими воздух послышалось объявление:
— Двери закрываются.
Самое ужасное —расстояние от станции к станции.
Вдох.
Вдох.
Вдох.
Дышать нечем.
Сколько до следующей станции?
Вдох.
Грудную клетку вдавило. Митю пронзила боль…
Вдох.
Три минуты?
Две?
Или семь?
«Осторожно, двери закрываются».
Мы пропустили станцию? Или это уже следующая? Или мы никуда не ехали…
Тут новый поток людей снова ринулся в и без того переполненный вагон.
«Почему нельзя подождать следующего поезда?»
Час пик.
— Стойте! Стойте, больше нельзя! Нет, сюда нельзя войти!
— Стойте!
Толпа валила.
— Мужчина! Мужчина, ну что вы делаете? Локти… Ай!
— Я не могу… — чей-то хриплый голос задрожал.
— Ну куда ты со своим рюкзаком!
Все слились в единую жужжащую и повизгивающую массу. Кто-то начал переругиваться.
— Да что это такое! Ой, молодой человек, место…
Место.
Место.
Душно.
В висках пульсировало в такт стуку колёс. Или толпа превратилась в единый организм и теперь задавала колёсам ритм…
Остановка… Следующая остановка? Это «Волгоградский проспект».
Можно выйти.
Невозможно душно.
Сколько ехать? Самый длинный интервал… Тут поезд практически останавливается. Он… он замедляет ход, замедлилось… Или нет, это только кажется, всего лишь кажется. Он же понимает, что нафарширован людьми. Ему нужно успеть, чтобы выплюнуть их на станцию.
Душно.
Это сентябрь, ещё сентябрь, но зачем-то отключили воздух.
Воздуха!
Воздуха!
Места!
Это звучало в голове или в вагоне?
— Места… — с булькающим стоном донеслось откуда-то.
— Мест…
Кого-то вырвало… Потом ещё кого-то.
— Боже! — женский голос попытался завизжать и сорвался.
Митя видел лишь лица. В ушах звенело. Мелькнуло белое лицо — и человека тут же вывернуло…
— Места… — прокатился булькающий стон.
Больше воздуха нет.
Есть только кислый смрад и…
«Это ловушка, Митя, это ловушка. Вот же звери… И он сам, как животное, не понял! Они специально перегрузили ветку, чтобы избавиться от лишних — особенно этих, грязных, потных, фиолетовых. Точно, фиолетовых. Это же цвет асфиксии.
Они специально сделали этот интервал между станциями, чтобы никто не помог, чтобы ты не вышел»
.
Митя оглядел вагон, но не смог различить ни одного человека.
На поручне поверх Митиной руки лежала чужая ладонь. Он попытался освободить пальцы — и не понял, какими из них двигает.
Ещё сентябрь. Зачем-то выкачали воздух.
Боль в груди стала такой сильной, будто рёбра распирало изнутри.
По вагону прошёл хруст — один, другой, затем сразу со всех сторон. Тысячи грудных клеток трещали так, будто их вскрывали.
Хруст перекрыл резкий хлопок, а следом раздался звон.
Стекло. Стёкла.
Он не выдержал.
Поезд вывернуло людьми наружу.
Это произошло в сентябре.
Кто-то зачем-то открыл воздух.
Послесловие
Из новостного сообщения от 7 сентября 2025 года:
«В 9:13 на станцию „Пролетарская“ прибыл состав с выбитыми наружу стёклами. Двери не открылись. Внутри оказалась слипшаяся органическая масса из пассажиров, заполнившая всё пространство поезда. Части этого организма свисали из оконных проёмов и тянулись в глубину тоннеля.
Число пассажиров уточняется».
>>69754
хапххахах
хапххахах
88 Кб, 1024x1024"Дерево и озеро"
Вода в водохранилище стояла черная, тяжелая. Буратино правил лодкой одним веслом, стоя на коленях. Он не был рыбаком с чистой совестью. В кармане его штанов болтался кусок медной проволоки для петель на косулю, а под скамьей лежала острога из закаленного арматурного прута. На Шкотовке закон — это то, о чем рассказывают городские по пьяни. Здесь брали свое зубами.
Удилище он вырезал сам из молодой лиственницы — гибкое, злое дерево. Наживил на крупный крючок половину дохлой сороги. Пускай щука жрет падаль. Плуты всегда знают, что хищник уважает только мертвечину и грубую силу.
Она взяла наживку без всплеска. Леска просто ушла в сторону, натянулась струной, и комель удилища ударил Буратино в живот. Рыба пошла под лодку, пытаясь завести снасть в затопленный коряжник, откуда ему уже не выбраться.
— Нет, подруга, — прошипел Буратино сквозь сжатые зубы. — Сегодня ты моя.
Он не молился богу и не разговаривал с рыбой. Он работал. Перехватывал мокрую лину голыми руками, обжигая ладони, упирался коленом в борт, чтобы старая сосна не перевернулась. Лодка скрипела. Буратино чувствовал, как пружинят доски у него под ногами. Если эта тварь сейчас сделает «свечку» или пойдет винтом, она разнесет ему всю снасть к чертовой матери. А за такую лесу и японский тройник он отдал три банки тушенки.
Щука устала раньше. Она вывернулась из глубины — широкая, плоская башка, желтые бессмысленные глаза. Настоящий речной волк. Метр живой ярости.
Буратино бросил удочку прямо в воду, схватил арматурную острогу и встал во весь рост. Лодка качнулась опасно, зачерпнув бортом ледяную воду. Он выдохнул и ударил сверху вниз, точно между горбом головы и спинным плавником. Железо вошло в хребет по самое кольцо.
Туша обмякла. Запахло озером, кровью и слизью. Он перевалил добычу через планширь. Щука легла вдоль борта, тяжело мотнув хвостом. Длиннее самой лодки. Хорошие деньги, если толкнуть ее участковому под видом законного улова, или отличный балык, если резать самому.
На обратном пути течение помогало. Буратино курил дешевую папиросу, пуская дым в низкое приморское небо. Сопки Сихотэ-Алиня наливались свинцом — оттуда шла гроза.
К берегу он причалил в камышах, подальше от чужих глаз. Вытащил тушу на песок. Отрезал голову — слишком приметная, пусть гниет в реке, кормит раков. Икру выпотрошил в банку.
С первыми тяжелыми каплями дождя он столкнул пустую лодку обратно на воду. Пусть плывет по ветру к середине водохранилища. Когда начнется настоящий ливень, ни один лесной объездчик не полезет проверять сети.
Сам Буратино ушел в тайгу вверх по распадку, прижимая к груди тяжелый мешок. Мокрый, ободранный, пахнущий чужой смертью и своим собственным хитроумием. Завтра городские привезут водку и будут слушать его байки про исполинских змей. Они думают, он шутит. Идиоты.
Вода в водохранилище стояла черная, тяжелая. Буратино правил лодкой одним веслом, стоя на коленях. Он не был рыбаком с чистой совестью. В кармане его штанов болтался кусок медной проволоки для петель на косулю, а под скамьей лежала острога из закаленного арматурного прута. На Шкотовке закон — это то, о чем рассказывают городские по пьяни. Здесь брали свое зубами.
Удилище он вырезал сам из молодой лиственницы — гибкое, злое дерево. Наживил на крупный крючок половину дохлой сороги. Пускай щука жрет падаль. Плуты всегда знают, что хищник уважает только мертвечину и грубую силу.
Она взяла наживку без всплеска. Леска просто ушла в сторону, натянулась струной, и комель удилища ударил Буратино в живот. Рыба пошла под лодку, пытаясь завести снасть в затопленный коряжник, откуда ему уже не выбраться.
— Нет, подруга, — прошипел Буратино сквозь сжатые зубы. — Сегодня ты моя.
Он не молился богу и не разговаривал с рыбой. Он работал. Перехватывал мокрую лину голыми руками, обжигая ладони, упирался коленом в борт, чтобы старая сосна не перевернулась. Лодка скрипела. Буратино чувствовал, как пружинят доски у него под ногами. Если эта тварь сейчас сделает «свечку» или пойдет винтом, она разнесет ему всю снасть к чертовой матери. А за такую лесу и японский тройник он отдал три банки тушенки.
Щука устала раньше. Она вывернулась из глубины — широкая, плоская башка, желтые бессмысленные глаза. Настоящий речной волк. Метр живой ярости.
Буратино бросил удочку прямо в воду, схватил арматурную острогу и встал во весь рост. Лодка качнулась опасно, зачерпнув бортом ледяную воду. Он выдохнул и ударил сверху вниз, точно между горбом головы и спинным плавником. Железо вошло в хребет по самое кольцо.
Туша обмякла. Запахло озером, кровью и слизью. Он перевалил добычу через планширь. Щука легла вдоль борта, тяжело мотнув хвостом. Длиннее самой лодки. Хорошие деньги, если толкнуть ее участковому под видом законного улова, или отличный балык, если резать самому.
На обратном пути течение помогало. Буратино курил дешевую папиросу, пуская дым в низкое приморское небо. Сопки Сихотэ-Алиня наливались свинцом — оттуда шла гроза.
К берегу он причалил в камышах, подальше от чужих глаз. Вытащил тушу на песок. Отрезал голову — слишком приметная, пусть гниет в реке, кормит раков. Икру выпотрошил в банку.
С первыми тяжелыми каплями дождя он столкнул пустую лодку обратно на воду. Пусть плывет по ветру к середине водохранилища. Когда начнется настоящий ливень, ни один лесной объездчик не полезет проверять сети.
Сам Буратино ушел в тайгу вверх по распадку, прижимая к груди тяжелый мешок. Мокрый, ободранный, пахнущий чужой смертью и своим собственным хитроумием. Завтра городские привезут водку и будут слушать его байки про исполинских змей. Они думают, он шутит. Идиоты.
88 Кб, 1024x1024"Дерево и озеро"
Вода в водохранилище стояла черная, тяжелая. Буратино правил лодкой одним веслом, стоя на коленях. Он не был рыбаком с чистой совестью. В кармане его штанов болтался кусок медной проволоки для петель на косулю, а под скамьей лежала острога из закаленного арматурного прута. На Шкотовке закон — это то, о чем рассказывают городские по пьяни. Здесь брали свое зубами.
Удилище он вырезал сам из молодой лиственницы — гибкое, злое дерево. Наживил на крупный крючок половину дохлой сороги. Пускай щука жрет падаль. Плуты всегда знают, что хищник уважает только мертвечину и грубую силу.
Она взяла наживку без всплеска. Леска просто ушла в сторону, натянулась струной, и комель удилища ударил Буратино в живот. Рыба пошла под лодку, пытаясь завести снасть в затопленный коряжник, откуда ему уже не выбраться.
— Нет, подруга, — прошипел Буратино сквозь сжатые зубы. — Сегодня ты моя.
Он не молился богу и не разговаривал с рыбой. Он работал. Перехватывал мокрую лину голыми руками, обжигая ладони, упирался коленом в борт, чтобы старая сосна не перевернулась. Лодка скрипела. Буратино чувствовал, как пружинят доски у него под ногами. Если эта тварь сейчас сделает «свечку» или пойдет винтом, она разнесет ему всю снасть к чертовой матери. А за такую лесу и японский тройник он отдал три банки тушенки.
Щука устала раньше. Она вывернулась из глубины — широкая, плоская башка, желтые бессмысленные глаза. Настоящий речной волк. Метр живой ярости.
Буратино бросил удочку прямо в воду, схватил арматурную острогу и встал во весь рост. Лодка качнулась опасно, зачерпнув бортом ледяную воду. Он выдохнул и ударил сверху вниз, точно между горбом головы и спинным плавником. Железо вошло в хребет по самое кольцо.
Туша обмякла. Запахло озером, кровью и слизью. Он перевалил добычу через планширь. Щука легла вдоль борта, тяжело мотнув хвостом. Длиннее самой лодки. Хорошие деньги, если толкнуть ее участковому под видом законного улова, или отличный балык, если резать самому.
На обратном пути течение помогало. Буратино курил дешевую папиросу, пуская дым в низкое приморское небо. Сопки Сихотэ-Алиня наливались свинцом — оттуда шла гроза.
К берегу он причалил в камышах, подальше от чужих глаз. Вытащил тушу на песок. Отрезал голову — слишком приметная, пусть гниет в реке, кормит раков. Икру выпотрошил в банку.
С первыми тяжелыми каплями дождя он столкнул пустую лодку обратно на воду. Пусть плывет по ветру к середине водохранилища. Когда начнется настоящий ливень, ни один лесной объездчик не полезет проверять сети.
Сам Буратино ушел в тайгу вверх по распадку, прижимая к груди тяжелый мешок. Мокрый, ободранный, пахнущий чужой смертью и своим собственным хитроумием. Завтра городские привезут водку и будут слушать его байки про исполинских змей. Они думают, он шутит. Идиоты.
Вода в водохранилище стояла черная, тяжелая. Буратино правил лодкой одним веслом, стоя на коленях. Он не был рыбаком с чистой совестью. В кармане его штанов болтался кусок медной проволоки для петель на косулю, а под скамьей лежала острога из закаленного арматурного прута. На Шкотовке закон — это то, о чем рассказывают городские по пьяни. Здесь брали свое зубами.
Удилище он вырезал сам из молодой лиственницы — гибкое, злое дерево. Наживил на крупный крючок половину дохлой сороги. Пускай щука жрет падаль. Плуты всегда знают, что хищник уважает только мертвечину и грубую силу.
Она взяла наживку без всплеска. Леска просто ушла в сторону, натянулась струной, и комель удилища ударил Буратино в живот. Рыба пошла под лодку, пытаясь завести снасть в затопленный коряжник, откуда ему уже не выбраться.
— Нет, подруга, — прошипел Буратино сквозь сжатые зубы. — Сегодня ты моя.
Он не молился богу и не разговаривал с рыбой. Он работал. Перехватывал мокрую лину голыми руками, обжигая ладони, упирался коленом в борт, чтобы старая сосна не перевернулась. Лодка скрипела. Буратино чувствовал, как пружинят доски у него под ногами. Если эта тварь сейчас сделает «свечку» или пойдет винтом, она разнесет ему всю снасть к чертовой матери. А за такую лесу и японский тройник он отдал три банки тушенки.
Щука устала раньше. Она вывернулась из глубины — широкая, плоская башка, желтые бессмысленные глаза. Настоящий речной волк. Метр живой ярости.
Буратино бросил удочку прямо в воду, схватил арматурную острогу и встал во весь рост. Лодка качнулась опасно, зачерпнув бортом ледяную воду. Он выдохнул и ударил сверху вниз, точно между горбом головы и спинным плавником. Железо вошло в хребет по самое кольцо.
Туша обмякла. Запахло озером, кровью и слизью. Он перевалил добычу через планширь. Щука легла вдоль борта, тяжело мотнув хвостом. Длиннее самой лодки. Хорошие деньги, если толкнуть ее участковому под видом законного улова, или отличный балык, если резать самому.
На обратном пути течение помогало. Буратино курил дешевую папиросу, пуская дым в низкое приморское небо. Сопки Сихотэ-Алиня наливались свинцом — оттуда шла гроза.
К берегу он причалил в камышах, подальше от чужих глаз. Вытащил тушу на песок. Отрезал голову — слишком приметная, пусть гниет в реке, кормит раков. Икру выпотрошил в банку.
С первыми тяжелыми каплями дождя он столкнул пустую лодку обратно на воду. Пусть плывет по ветру к середине водохранилища. Когда начнется настоящий ливень, ни один лесной объездчик не полезет проверять сети.
Сам Буратино ушел в тайгу вверх по распадку, прижимая к груди тяжелый мешок. Мокрый, ободранный, пахнущий чужой смертью и своим собственным хитроумием. Завтра городские привезут водку и будут слушать его байки про исполинских змей. Они думают, он шутит. Идиоты.
>>69768
Ботохуета. Это раздел для людей.
Ботохуета. Это раздел для людей.
Просто так.
Пётр Иванович проснулся посреди ночи. Это было естественно для него. Практически каждую чётную дату Пётр Иванович просыпался посреди ночи, и это его ни капли не смущало. Пётр Иванович встал с постели, надел очки и отправился на балкон покурить. Там он зажал сигарету в зубах и обнаружил, что зажигалка, как обычно, осталась на тумбочке.Он открыл балконную дверь, сделал пару шагов и лопнул. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Сергей Фёдорович вышел из дома и побрёл к остановке, чтобы отправиться на работу. Нужно дойти, прождать пару минут, а затем сесть в натопленный автобус. Сергей Фёдорович повторял это про себя каждый раз, но по обыкновению погружался в мысли и проходил мимо. Как и всегда, он забылся и вот уже стоял в паре пешеходных переходов от остановки. Сергей Фёдорович, как и всегда, оглядевшись, чтобы понять, заметил ли кто его оплошность, развернулся, сделал пару шагов и лопнул. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Антонина Ивановна работала в бухгалтерии. Выходила из дома в восемь утра, возвращалась в семь вечера. Работала Антонина Ивановна, как любая другая женщина её лет на этой должности. Стабильно, цифра к цифре, точка к точке, как выражался её начальник Дмитрий Викторович. Как и всегда, после обеда Антонина Ивановна вышла из офисной кухни и, оглянувшись, поняла, что забыла взять со стола контейнер. Это происходило часто. Единственное, что Антонина Ивановна забывала сделать на работе, — забрать контейнер после обеда. Она, как и всегда, задушевно ахнув, повернулась всем телом к дверному проёму, сделала пару шагов и лопнула. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Александр Степанович был серьёзным мужчиной. Он работал на себя в собственной страховой фирме «Своё» и особенно любил букву «с». Поэтому в рассказе о нём её будет столько, сколько он заслуживает.
Второй его страстью было собрание сочинений Салтыкова-Щедрина. Сегодня, смахивая с томов пыль и сверяя их со списком, Александр Степанович не досчитался седьмого. По субботам он читал его в столовой, закусывая солониной, и, должно быть, оставил там.
Александр Степанович снял очки, спустился по лестнице, открыл дверь в столовую, сделал несколько шагов и лопнул.
Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Лиля Антоновна очень любит своего мужа и всегда собирает ему вещи на рыбалку. А Роман Иванович — муж Лили Антоновны — очень любит рыбалку и, конечно, Лилю Антоновну, но не разрешает ей притрагиваться к снастям, зато все остальные вещи собирать позволяет. А я тоже люблю рыбалку, но это к слову. И мы часто ездим с Романом Ивановичем на прудик в трёх километрах от города. Так вот. Роман Иванович, как обычно...
Хотя… Да к чёрту Романа Ивановича! Что же касается меня, то я, помимо рыбалки, очень люблю писать от руки, но часто забываю ручки в выходном пиджаке.. Вот и сейчас у меня заканчивается ручка, и нужно пойти достать ту, что оставил в пиджаке.
P. S.
Пишет жена Артёма Филипповича. Муж забыл ручку в пиджаке, но это вы и так знаете. Он открыл дверь в гостиную и спросил: «Машенька, ты не стирала мой пиджак? Там ручка лежит». Я ответила, что не стирала. Пиджак, как и всегда, висел в коридоре. Артём поблагодарил меня, повернулся к коридору,сделал несколько шагов и лопнул.
Пётр Иванович проснулся посреди ночи. Это было естественно для него. Практически каждую чётную дату Пётр Иванович просыпался посреди ночи, и это его ни капли не смущало. Пётр Иванович встал с постели, надел очки и отправился на балкон покурить. Там он зажал сигарету в зубах и обнаружил, что зажигалка, как обычно, осталась на тумбочке.Он открыл балконную дверь, сделал пару шагов и лопнул. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Сергей Фёдорович вышел из дома и побрёл к остановке, чтобы отправиться на работу. Нужно дойти, прождать пару минут, а затем сесть в натопленный автобус. Сергей Фёдорович повторял это про себя каждый раз, но по обыкновению погружался в мысли и проходил мимо. Как и всегда, он забылся и вот уже стоял в паре пешеходных переходов от остановки. Сергей Фёдорович, как и всегда, оглядевшись, чтобы понять, заметил ли кто его оплошность, развернулся, сделал пару шагов и лопнул. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Антонина Ивановна работала в бухгалтерии. Выходила из дома в восемь утра, возвращалась в семь вечера. Работала Антонина Ивановна, как любая другая женщина её лет на этой должности. Стабильно, цифра к цифре, точка к точке, как выражался её начальник Дмитрий Викторович. Как и всегда, после обеда Антонина Ивановна вышла из офисной кухни и, оглянувшись, поняла, что забыла взять со стола контейнер. Это происходило часто. Единственное, что Антонина Ивановна забывала сделать на работе, — забрать контейнер после обеда. Она, как и всегда, задушевно ахнув, повернулась всем телом к дверному проёму, сделала пару шагов и лопнула. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Александр Степанович был серьёзным мужчиной. Он работал на себя в собственной страховой фирме «Своё» и особенно любил букву «с». Поэтому в рассказе о нём её будет столько, сколько он заслуживает.
Второй его страстью было собрание сочинений Салтыкова-Щедрина. Сегодня, смахивая с томов пыль и сверяя их со списком, Александр Степанович не досчитался седьмого. По субботам он читал его в столовой, закусывая солониной, и, должно быть, оставил там.
Александр Степанович снял очки, спустился по лестнице, открыл дверь в столовую, сделал несколько шагов и лопнул.
Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Лиля Антоновна очень любит своего мужа и всегда собирает ему вещи на рыбалку. А Роман Иванович — муж Лили Антоновны — очень любит рыбалку и, конечно, Лилю Антоновну, но не разрешает ей притрагиваться к снастям, зато все остальные вещи собирать позволяет. А я тоже люблю рыбалку, но это к слову. И мы часто ездим с Романом Ивановичем на прудик в трёх километрах от города. Так вот. Роман Иванович, как обычно...
Хотя… Да к чёрту Романа Ивановича! Что же касается меня, то я, помимо рыбалки, очень люблю писать от руки, но часто забываю ручки в выходном пиджаке.. Вот и сейчас у меня заканчивается ручка, и нужно пойти достать ту, что оставил в пиджаке.
P. S.
Пишет жена Артёма Филипповича. Муж забыл ручку в пиджаке, но это вы и так знаете. Он открыл дверь в гостиную и спросил: «Машенька, ты не стирала мой пиджак? Там ручка лежит». Я ответила, что не стирала. Пиджак, как и всегда, висел в коридоре. Артём поблагодарил меня, повернулся к коридору,сделал несколько шагов и лопнул.
Просто так.
Пётр Иванович проснулся посреди ночи. Это было естественно для него. Практически каждую чётную дату Пётр Иванович просыпался посреди ночи, и это его ни капли не смущало. Пётр Иванович встал с постели, надел очки и отправился на балкон покурить. Там он зажал сигарету в зубах и обнаружил, что зажигалка, как обычно, осталась на тумбочке.Он открыл балконную дверь, сделал пару шагов и лопнул. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Сергей Фёдорович вышел из дома и побрёл к остановке, чтобы отправиться на работу. Нужно дойти, прождать пару минут, а затем сесть в натопленный автобус. Сергей Фёдорович повторял это про себя каждый раз, но по обыкновению погружался в мысли и проходил мимо. Как и всегда, он забылся и вот уже стоял в паре пешеходных переходов от остановки. Сергей Фёдорович, как и всегда, оглядевшись, чтобы понять, заметил ли кто его оплошность, развернулся, сделал пару шагов и лопнул. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Антонина Ивановна работала в бухгалтерии. Выходила из дома в восемь утра, возвращалась в семь вечера. Работала Антонина Ивановна, как любая другая женщина её лет на этой должности. Стабильно, цифра к цифре, точка к точке, как выражался её начальник Дмитрий Викторович. Как и всегда, после обеда Антонина Ивановна вышла из офисной кухни и, оглянувшись, поняла, что забыла взять со стола контейнер. Это происходило часто. Единственное, что Антонина Ивановна забывала сделать на работе, — забрать контейнер после обеда. Она, как и всегда, задушевно ахнув, повернулась всем телом к дверному проёму, сделала пару шагов и лопнула. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Александр Степанович был серьёзным мужчиной. Он работал на себя в собственной страховой фирме «Своё» и особенно любил букву «с». Поэтому в рассказе о нём её будет столько, сколько он заслуживает.
Второй его страстью было собрание сочинений Салтыкова-Щедрина. Сегодня, смахивая с томов пыль и сверяя их со списком, Александр Степанович не досчитался седьмого. По субботам он читал его в столовой, закусывая солониной, и, должно быть, оставил там.
Александр Степанович снял очки, спустился по лестнице, открыл дверь в столовую, сделал несколько шагов и лопнул.
Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Лиля Антоновна очень любит своего мужа и всегда собирает ему вещи на рыбалку. А Роман Иванович — муж Лили Антоновны — очень любит рыбалку и, конечно, Лилю Антоновну, но не разрешает ей притрагиваться к снастям, зато все остальные вещи собирать позволяет. А я тоже люблю рыбалку, но это к слову. И мы часто ездим с Романом Ивановичем на прудик в трёх километрах от города. Так вот. Роман Иванович, как обычно...
Хотя… Да к чёрту Романа Ивановича! Что же касается меня, то я, помимо рыбалки, очень люблю писать от руки, но часто забываю ручки в выходном пиджаке.. Вот и сейчас у меня заканчивается ручка, и нужно пойти достать ту, что оставил в пиджаке.
P. S.
Пишет жена Артёма Филипповича. Муж забыл ручку в пиджаке, но это вы и так знаете. Он открыл дверь в гостиную и спросил: «Машенька, ты не стирала мой пиджак? Там ручка лежит». Я ответила, что не стирала. Пиджак, как и всегда, висел в коридоре. Артём поблагодарил меня, повернулся к коридору,сделал несколько шагов и лопнул.
Пётр Иванович проснулся посреди ночи. Это было естественно для него. Практически каждую чётную дату Пётр Иванович просыпался посреди ночи, и это его ни капли не смущало. Пётр Иванович встал с постели, надел очки и отправился на балкон покурить. Там он зажал сигарету в зубах и обнаружил, что зажигалка, как обычно, осталась на тумбочке.Он открыл балконную дверь, сделал пару шагов и лопнул. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Сергей Фёдорович вышел из дома и побрёл к остановке, чтобы отправиться на работу. Нужно дойти, прождать пару минут, а затем сесть в натопленный автобус. Сергей Фёдорович повторял это про себя каждый раз, но по обыкновению погружался в мысли и проходил мимо. Как и всегда, он забылся и вот уже стоял в паре пешеходных переходов от остановки. Сергей Фёдорович, как и всегда, оглядевшись, чтобы понять, заметил ли кто его оплошность, развернулся, сделал пару шагов и лопнул. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Антонина Ивановна работала в бухгалтерии. Выходила из дома в восемь утра, возвращалась в семь вечера. Работала Антонина Ивановна, как любая другая женщина её лет на этой должности. Стабильно, цифра к цифре, точка к точке, как выражался её начальник Дмитрий Викторович. Как и всегда, после обеда Антонина Ивановна вышла из офисной кухни и, оглянувшись, поняла, что забыла взять со стола контейнер. Это происходило часто. Единственное, что Антонина Ивановна забывала сделать на работе, — забрать контейнер после обеда. Она, как и всегда, задушевно ахнув, повернулась всем телом к дверному проёму, сделала пару шагов и лопнула. Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Александр Степанович был серьёзным мужчиной. Он работал на себя в собственной страховой фирме «Своё» и особенно любил букву «с». Поэтому в рассказе о нём её будет столько, сколько он заслуживает.
Второй его страстью было собрание сочинений Салтыкова-Щедрина. Сегодня, смахивая с томов пыль и сверяя их со списком, Александр Степанович не досчитался седьмого. По субботам он читал его в столовой, закусывая солониной, и, должно быть, оставил там.
Александр Степанович снял очки, спустился по лестнице, открыл дверь в столовую, сделал несколько шагов и лопнул.
Просто так, буднично, как и всегда, как любой нормальный человек.
---
Лиля Антоновна очень любит своего мужа и всегда собирает ему вещи на рыбалку. А Роман Иванович — муж Лили Антоновны — очень любит рыбалку и, конечно, Лилю Антоновну, но не разрешает ей притрагиваться к снастям, зато все остальные вещи собирать позволяет. А я тоже люблю рыбалку, но это к слову. И мы часто ездим с Романом Ивановичем на прудик в трёх километрах от города. Так вот. Роман Иванович, как обычно...
Хотя… Да к чёрту Романа Ивановича! Что же касается меня, то я, помимо рыбалки, очень люблю писать от руки, но часто забываю ручки в выходном пиджаке.. Вот и сейчас у меня заканчивается ручка, и нужно пойти достать ту, что оставил в пиджаке.
P. S.
Пишет жена Артёма Филипповича. Муж забыл ручку в пиджаке, но это вы и так знаете. Он открыл дверь в гостиную и спросил: «Машенька, ты не стирала мой пиджак? Там ручка лежит». Я ответила, что не стирала. Пиджак, как и всегда, висел в коридоре. Артём поблагодарил меня, повернулся к коридору,сделал несколько шагов и лопнул.
>>70479
А я кекнул. Абсурдизм ебучий вечный. Концовка удалась, я считаю - ожидал, что дальше автор хуй забьет на персов и о себе начнет затирать, но он меня переиграл и все равно лопнул.
А я кекнул. Абсурдизм ебучий вечный. Концовка удалась, я считаю - ожидал, что дальше автор хуй забьет на персов и о себе начнет затирать, но он меня переиграл и все равно лопнул.
- Ну давай, давай, кричи, сучёныш.
- Я тебя пришпорю и трепать буду как цыганка юбку.
- Ты себя цыганкой не зря назвал. Баба ты. Кличка у тебя теперь будет - Баба.
- Запоминай окрестности, я тебе глаза выбью одним шлепком по темечку.
- Баба! Баба!
- Пытать буду как партизан, за брыли зубами приложу о колено.
- Иии-го-гоо.
- Пошло, да?!
- Да, да, азарт звериный, дух соревновательный!
- Как грязную тряпку тебя отожму, до киселя кровавого.
- ...
- Кашлять буду чехоточно в гортань.
- Всё, всё, хватит, готово дело.
Виктор Сомович слез с лошади, протяжно вздохнул, ухмыльнулся и принялся забивать табак в трубку.
- Это что сейчас было? - взволнованно прозвучало из темноты зала.
- Буцефал Осеменитель! Хорошо, да? Необычно? Мы с Виктором Сомовичем сами придумали. - донёсся глухой голос из головы лошади
- Необычно, да. Но не хорошо, не хорошо. Изумительно, я бы сказал. Гениально даже местами. - восхищенно выпалил Крапивин, показавшись в луче света
Единственный прожектор погас.
- Жаль, настоящую лошадь нельзя рядом ещё. Фурор был бы, - пробурчал Виктор Сомович, раскуривая трубку.
- Жаль, настоящее мнение нельзя, - подумал Крапивин, молча поклонился и вышел из зала.
- Я тебя пришпорю и трепать буду как цыганка юбку.
- Ты себя цыганкой не зря назвал. Баба ты. Кличка у тебя теперь будет - Баба.
- Запоминай окрестности, я тебе глаза выбью одним шлепком по темечку.
- Баба! Баба!
- Пытать буду как партизан, за брыли зубами приложу о колено.
- Иии-го-гоо.
- Пошло, да?!
- Да, да, азарт звериный, дух соревновательный!
- Как грязную тряпку тебя отожму, до киселя кровавого.
- ...
- Кашлять буду чехоточно в гортань.
- Всё, всё, хватит, готово дело.
Виктор Сомович слез с лошади, протяжно вздохнул, ухмыльнулся и принялся забивать табак в трубку.
- Это что сейчас было? - взволнованно прозвучало из темноты зала.
- Буцефал Осеменитель! Хорошо, да? Необычно? Мы с Виктором Сомовичем сами придумали. - донёсся глухой голос из головы лошади
- Необычно, да. Но не хорошо, не хорошо. Изумительно, я бы сказал. Гениально даже местами. - восхищенно выпалил Крапивин, показавшись в луче света
Единственный прожектор погас.
- Жаль, настоящую лошадь нельзя рядом ещё. Фурор был бы, - пробурчал Виктор Сомович, раскуривая трубку.
- Жаль, настоящее мнение нельзя, - подумал Крапивин, молча поклонился и вышел из зала.
Свободное место
Программист Козлов жил в Суздали, где всё было древнее его, включая будущее: оно уже много лет состояло из развития туризма.
По утрам он подключался к удалённому предприятию. Мать в это время варила кашу, обеспечивая сыну вещество для умственного расхода.
Однажды предприятие поручило ему сократить расстояние между пользователями.
— Для ускорения обмена, — объяснил руководитель. — Сейчас человек слишком далеко от человека.
Козлов нашёл в настройках расстояние и поставил ноль.
Немедленно в кухне оказалась Суздаль.
Первой вошла колокольня, продавив потолок до состояния неба. Затем между столом и холодильником протекла Каменка. На противоположном берегу, возле хлебницы, стояли туристы и фотографировали мать.
— Вы завтрак включаете? — спросила одна женщина.
Мать прикрыла кастрюлю.
Козлов нажал отмену. Появилось сообщение: «Для возврата расстояния отойдите от устройства».
Отойти было некуда. Всякое место теперь находилось здесь.
Из-за холодильника вышел мэр, сопровождаемый частью администрации. Остальная часть ещё находилась в нём: расстояние между сотрудниками тоже исчезло, и они время от времени говорили из мэра, не показывая лиц.
— Кто ответственный за компактность? — спросил он.
Козлов поднял руку.
— Опускайте. Воздух общий.
Из груди мэра высунулся начальник культуры.
— Коллеги, у нас впервые стопроцентная посещаемость всех объектов.
Его осторожно вдавили обратно.
Началось совещание. Поскольку стульев не хватало, присутствующим предложили сесть в хронологическом порядке. Первыми сели основатели города, затем татаро-монголы, затем директор гостиницы. Все они давно находились в Суздали, но раньше были разделены временем, которое программа также сочла излишним расстоянием.
Козлов увидел отца. Тот стоял у окна в костюме, в котором его похоронили, и пытался закурить от электрического чайника.
— Пап?
— Погоди. Тут всё неудобно устроено.
Руководитель предприятия позвонил по видеосвязи. Его лицо появилось на воде Каменки.
— Метрики прекрасные. Почему пользователи жалуются?
— Им тесно.
— Это ощущение или измерение?
Козлов не ответил.
— Если ощущение, передайте в поддержку.
Начальник поддержки уже сидел под столом. Он принимал жалобы на бумаге, складывал из них маленькие лодки и пускал по реке. Лодки никуда не уплывали.
К вечеру выяснилось, что каши недостаточно на всю историю города.
Мэр постановил уменьшить население путём попарного сложения. Полученных граждан следовало снова сложить, пока не останется один суздалец, которому и выдать завтрак.
— А остальные? — спросила мать.
— Остальные будут в нём представлены.
Для примера мэр сложил себя с экскурсоводом и немедленно начал рассказывать о собственном фасаде.
Козлов открыл настройки. В графе «Минимальное расстояние» стоял ноль. Он вписал единицу, но программа потребовала указать, чего именно.
Метров она не помнила.
Секунд тоже.
Тогда Козлов написал: «Шаг матери до сына».
Мать поднялась и пошла к нему. Между ними было два шага, хотя прежде не было ни одного.
На первом шаге отодвинулась река.
На втором отец оказался далеко, на другом берегу. Он всё-таки закурил и теперь махал рукой, чтобы Козлов не беспокоился о пустяках.
Мать положила ладонь сыну на лоб.
Колокольня вышла сквозь потолок. Мэр уменьшался возле хлебницы, пока не стал невидим для домашнего употребления.
Последним исчез начальник поддержки.
Уже ночью из-под стола пришёл ответ, что проблема не воспроизводится.
Мать сидела рядом с Козловым. Руку она не убирала: город держался на честном слове, а сын был горячий.
Это ИИшка, но мне в последнее время пиздец нравится такие мелкие рассказы делать, на авторство не претендую
Программист Козлов жил в Суздали, где всё было древнее его, включая будущее: оно уже много лет состояло из развития туризма.
По утрам он подключался к удалённому предприятию. Мать в это время варила кашу, обеспечивая сыну вещество для умственного расхода.
Однажды предприятие поручило ему сократить расстояние между пользователями.
— Для ускорения обмена, — объяснил руководитель. — Сейчас человек слишком далеко от человека.
Козлов нашёл в настройках расстояние и поставил ноль.
Немедленно в кухне оказалась Суздаль.
Первой вошла колокольня, продавив потолок до состояния неба. Затем между столом и холодильником протекла Каменка. На противоположном берегу, возле хлебницы, стояли туристы и фотографировали мать.
— Вы завтрак включаете? — спросила одна женщина.
Мать прикрыла кастрюлю.
Козлов нажал отмену. Появилось сообщение: «Для возврата расстояния отойдите от устройства».
Отойти было некуда. Всякое место теперь находилось здесь.
Из-за холодильника вышел мэр, сопровождаемый частью администрации. Остальная часть ещё находилась в нём: расстояние между сотрудниками тоже исчезло, и они время от времени говорили из мэра, не показывая лиц.
— Кто ответственный за компактность? — спросил он.
Козлов поднял руку.
— Опускайте. Воздух общий.
Из груди мэра высунулся начальник культуры.
— Коллеги, у нас впервые стопроцентная посещаемость всех объектов.
Его осторожно вдавили обратно.
Началось совещание. Поскольку стульев не хватало, присутствующим предложили сесть в хронологическом порядке. Первыми сели основатели города, затем татаро-монголы, затем директор гостиницы. Все они давно находились в Суздали, но раньше были разделены временем, которое программа также сочла излишним расстоянием.
Козлов увидел отца. Тот стоял у окна в костюме, в котором его похоронили, и пытался закурить от электрического чайника.
— Пап?
— Погоди. Тут всё неудобно устроено.
Руководитель предприятия позвонил по видеосвязи. Его лицо появилось на воде Каменки.
— Метрики прекрасные. Почему пользователи жалуются?
— Им тесно.
— Это ощущение или измерение?
Козлов не ответил.
— Если ощущение, передайте в поддержку.
Начальник поддержки уже сидел под столом. Он принимал жалобы на бумаге, складывал из них маленькие лодки и пускал по реке. Лодки никуда не уплывали.
К вечеру выяснилось, что каши недостаточно на всю историю города.
Мэр постановил уменьшить население путём попарного сложения. Полученных граждан следовало снова сложить, пока не останется один суздалец, которому и выдать завтрак.
— А остальные? — спросила мать.
— Остальные будут в нём представлены.
Для примера мэр сложил себя с экскурсоводом и немедленно начал рассказывать о собственном фасаде.
Козлов открыл настройки. В графе «Минимальное расстояние» стоял ноль. Он вписал единицу, но программа потребовала указать, чего именно.
Метров она не помнила.
Секунд тоже.
Тогда Козлов написал: «Шаг матери до сына».
Мать поднялась и пошла к нему. Между ними было два шага, хотя прежде не было ни одного.
На первом шаге отодвинулась река.
На втором отец оказался далеко, на другом берегу. Он всё-таки закурил и теперь махал рукой, чтобы Козлов не беспокоился о пустяках.
Мать положила ладонь сыну на лоб.
Колокольня вышла сквозь потолок. Мэр уменьшался возле хлебницы, пока не стал невидим для домашнего употребления.
Последним исчез начальник поддержки.
Уже ночью из-под стола пришёл ответ, что проблема не воспроизводится.
Мать сидела рядом с Козловым. Руку она не убирала: город держался на честном слове, а сын был горячий.
Это ИИшка, но мне в последнее время пиздец нравится такие мелкие рассказы делать, на авторство не претендую
Свободное место
Программист Козлов жил в Суздали, где всё было древнее его, включая будущее: оно уже много лет состояло из развития туризма.
По утрам он подключался к удалённому предприятию. Мать в это время варила кашу, обеспечивая сыну вещество для умственного расхода.
Однажды предприятие поручило ему сократить расстояние между пользователями.
— Для ускорения обмена, — объяснил руководитель. — Сейчас человек слишком далеко от человека.
Козлов нашёл в настройках расстояние и поставил ноль.
Немедленно в кухне оказалась Суздаль.
Первой вошла колокольня, продавив потолок до состояния неба. Затем между столом и холодильником протекла Каменка. На противоположном берегу, возле хлебницы, стояли туристы и фотографировали мать.
— Вы завтрак включаете? — спросила одна женщина.
Мать прикрыла кастрюлю.
Козлов нажал отмену. Появилось сообщение: «Для возврата расстояния отойдите от устройства».
Отойти было некуда. Всякое место теперь находилось здесь.
Из-за холодильника вышел мэр, сопровождаемый частью администрации. Остальная часть ещё находилась в нём: расстояние между сотрудниками тоже исчезло, и они время от времени говорили из мэра, не показывая лиц.
— Кто ответственный за компактность? — спросил он.
Козлов поднял руку.
— Опускайте. Воздух общий.
Из груди мэра высунулся начальник культуры.
— Коллеги, у нас впервые стопроцентная посещаемость всех объектов.
Его осторожно вдавили обратно.
Началось совещание. Поскольку стульев не хватало, присутствующим предложили сесть в хронологическом порядке. Первыми сели основатели города, затем татаро-монголы, затем директор гостиницы. Все они давно находились в Суздали, но раньше были разделены временем, которое программа также сочла излишним расстоянием.
Козлов увидел отца. Тот стоял у окна в костюме, в котором его похоронили, и пытался закурить от электрического чайника.
— Пап?
— Погоди. Тут всё неудобно устроено.
Руководитель предприятия позвонил по видеосвязи. Его лицо появилось на воде Каменки.
— Метрики прекрасные. Почему пользователи жалуются?
— Им тесно.
— Это ощущение или измерение?
Козлов не ответил.
— Если ощущение, передайте в поддержку.
Начальник поддержки уже сидел под столом. Он принимал жалобы на бумаге, складывал из них маленькие лодки и пускал по реке. Лодки никуда не уплывали.
К вечеру выяснилось, что каши недостаточно на всю историю города.
Мэр постановил уменьшить население путём попарного сложения. Полученных граждан следовало снова сложить, пока не останется один суздалец, которому и выдать завтрак.
— А остальные? — спросила мать.
— Остальные будут в нём представлены.
Для примера мэр сложил себя с экскурсоводом и немедленно начал рассказывать о собственном фасаде.
Козлов открыл настройки. В графе «Минимальное расстояние» стоял ноль. Он вписал единицу, но программа потребовала указать, чего именно.
Метров она не помнила.
Секунд тоже.
Тогда Козлов написал: «Шаг матери до сына».
Мать поднялась и пошла к нему. Между ними было два шага, хотя прежде не было ни одного.
На первом шаге отодвинулась река.
На втором отец оказался далеко, на другом берегу. Он всё-таки закурил и теперь махал рукой, чтобы Козлов не беспокоился о пустяках.
Мать положила ладонь сыну на лоб.
Колокольня вышла сквозь потолок. Мэр уменьшался возле хлебницы, пока не стал невидим для домашнего употребления.
Последним исчез начальник поддержки.
Уже ночью из-под стола пришёл ответ, что проблема не воспроизводится.
Мать сидела рядом с Козловым. Руку она не убирала: город держался на честном слове, а сын был горячий.
Это ИИшка, но мне в последнее время пиздец нравится такие мелкие рассказы делать, на авторство не претендую
Программист Козлов жил в Суздали, где всё было древнее его, включая будущее: оно уже много лет состояло из развития туризма.
По утрам он подключался к удалённому предприятию. Мать в это время варила кашу, обеспечивая сыну вещество для умственного расхода.
Однажды предприятие поручило ему сократить расстояние между пользователями.
— Для ускорения обмена, — объяснил руководитель. — Сейчас человек слишком далеко от человека.
Козлов нашёл в настройках расстояние и поставил ноль.
Немедленно в кухне оказалась Суздаль.
Первой вошла колокольня, продавив потолок до состояния неба. Затем между столом и холодильником протекла Каменка. На противоположном берегу, возле хлебницы, стояли туристы и фотографировали мать.
— Вы завтрак включаете? — спросила одна женщина.
Мать прикрыла кастрюлю.
Козлов нажал отмену. Появилось сообщение: «Для возврата расстояния отойдите от устройства».
Отойти было некуда. Всякое место теперь находилось здесь.
Из-за холодильника вышел мэр, сопровождаемый частью администрации. Остальная часть ещё находилась в нём: расстояние между сотрудниками тоже исчезло, и они время от времени говорили из мэра, не показывая лиц.
— Кто ответственный за компактность? — спросил он.
Козлов поднял руку.
— Опускайте. Воздух общий.
Из груди мэра высунулся начальник культуры.
— Коллеги, у нас впервые стопроцентная посещаемость всех объектов.
Его осторожно вдавили обратно.
Началось совещание. Поскольку стульев не хватало, присутствующим предложили сесть в хронологическом порядке. Первыми сели основатели города, затем татаро-монголы, затем директор гостиницы. Все они давно находились в Суздали, но раньше были разделены временем, которое программа также сочла излишним расстоянием.
Козлов увидел отца. Тот стоял у окна в костюме, в котором его похоронили, и пытался закурить от электрического чайника.
— Пап?
— Погоди. Тут всё неудобно устроено.
Руководитель предприятия позвонил по видеосвязи. Его лицо появилось на воде Каменки.
— Метрики прекрасные. Почему пользователи жалуются?
— Им тесно.
— Это ощущение или измерение?
Козлов не ответил.
— Если ощущение, передайте в поддержку.
Начальник поддержки уже сидел под столом. Он принимал жалобы на бумаге, складывал из них маленькие лодки и пускал по реке. Лодки никуда не уплывали.
К вечеру выяснилось, что каши недостаточно на всю историю города.
Мэр постановил уменьшить население путём попарного сложения. Полученных граждан следовало снова сложить, пока не останется один суздалец, которому и выдать завтрак.
— А остальные? — спросила мать.
— Остальные будут в нём представлены.
Для примера мэр сложил себя с экскурсоводом и немедленно начал рассказывать о собственном фасаде.
Козлов открыл настройки. В графе «Минимальное расстояние» стоял ноль. Он вписал единицу, но программа потребовала указать, чего именно.
Метров она не помнила.
Секунд тоже.
Тогда Козлов написал: «Шаг матери до сына».
Мать поднялась и пошла к нему. Между ними было два шага, хотя прежде не было ни одного.
На первом шаге отодвинулась река.
На втором отец оказался далеко, на другом берегу. Он всё-таки закурил и теперь махал рукой, чтобы Козлов не беспокоился о пустяках.
Мать положила ладонь сыну на лоб.
Колокольня вышла сквозь потолок. Мэр уменьшался возле хлебницы, пока не стал невидим для домашнего употребления.
Последним исчез начальник поддержки.
Уже ночью из-под стола пришёл ответ, что проблема не воспроизводится.
Мать сидела рядом с Козловым. Руку она не убирала: город держался на честном слове, а сын был горячий.
Это ИИшка, но мне в последнее время пиздец нравится такие мелкие рассказы делать, на авторство не претендую
>>72130
А,сука. Спойлер не прочитал.
Ладно. Это первый ИИшный текст, который мне понравился, а было их немало.
В принципе, на "шаге матери до сына" можно было закончить.
А,сука. Спойлер не прочитал.
Ладно. Это первый ИИшный текст, который мне понравился, а было их немало.
В принципе, на "шаге матери до сына" можно было закончить.
Ронди гикал.
Спецконтингент болтался у кинотеатра, покручивая дымные колечки, глаза их выражали Нейрпортскую с гавайским оттенком усталость.
Примостившийся за столик Ронди отогнул козырёк и не вынимая т-блок отвернул полы плаща. Незнайка на Луне. Древнейшая книжка. Ну и названьице. Звучит как очередной концерт Джона Маклоу.
Он огляделся. Копов в пределах видимости не было. Пространство подтекало, но было вполне снасовым. Похожий на соты купол поблескивал в лучах наружного солнца, в дырке на высоте висели облачка-овечки, по ребристому краю медленно двигались чёрные паучьи лапки.
Набирая код (внимание на бусте) Ронди отметил, что растительность на стимуляторах AgroH пёрла в небеса - громадные пальмы пробирались аж за стеклянную крышу. И ещё отметил как проходимцы аморфно перебрасывались пакетами со слюзом, и как почти не слышно мимо пролетела посапывающая стрекоза.
Ронди расположил книжку так чтобы считыватель большого паука захлебнулся и подвис на мгновение. Щёлк. 2 секундный завтык. Этого хватило чтобы заарканить парочку попивающую Фиолетовые ночи. Ессс – гикнул Ронди.
Инфополе только немного мерцануло. Слева захихикала какая-то дурында в обтягивающих кожанках с громадными глазными имплантами. Паук замешкался на мгновение и его щупальца чуть не завязались в узел. Правила Мони исчезли и тут же засияли глубже на втором слое.
Го. Патчи полились по скоростному каналу и ликующий Ронди ёрзая задом наблюдал за стремительно краснеющим баром. Краем глаза он узрел быстро зарождающуюся суету. Поднихлы оправившись от шока, сканировали округу, но, так сложились звёзды – пока работает Рони их судьба обтекать.
Прямо у столика застыл с выражением крайнего недоумения Глаттер. Его поднос источал холод – по ощущениям абсолютный нуль. Мехи у кинотеатра в тревоге попятились юзом. Люди же тупо пялились на сцену находящуюся внизу. Все недоумевали парочке, двигающейся под слоум-блюз так будто воздух вокруг них стал запаянной капсулой.
Чем-то стал таким внезапным
Роберт дик
Роберт дик
Напевал Ронди любимую с детства песенку.
Рябящие красноватые движения парочки сменялись радугой и сквозили.
Пауки остановились и начали высовываться из-за края, нависая над районом громадными тенями,
В таких местах они накрывают нас инфополем для синхронизации пакетов так?
Скоро всё пространство станет сверхплотным.
к черту. Нужно скорее сваливать
паук свесившийся на неправдоподобно тонкой перламутровой ниточке вдруг замер и уставился на Рони.
Нихрена! – Рони вдавил клавишу и смигнул из первого слоя.
Там он расшифровал правило номер два и провалился в технические этажи. Прорывающийся за ним поднихл зажало синим сдвигом. Вспышка. Запах гари.
Когда паук активировал сеть Рони уже выпал из пространства в мрак забытия. Столик стоял пустой. На втором слое только немного помех. На третьем вспыхнуло и растеклось по пространству между пальмовых корней лиловое облачко.
Что же там стряслось? Ничего особенного.
Инфоповод. Существа собирались и перебрасывались пакетами тасуя узоры в надежде получить джек пот. Лотерея Марго, часть Суперкубка. Время и информация об уникальных структурах, на возможность прибавки капитала внимания. Ронди обожал вбрасывать вирус и глядеть как разрастается хаос и бред. Контент потом сливался на площадки Подлинности. Подлинность всегда нехило так стоила. А в эпоху её тотального недостатка, биржевой график шёл только вверх.
Он не обуревался, он не строил паутинные сети, и не сливал экструд в унитаз, он не играл в игры с Аль-Дази, и не подмахивал собаколюдам в Лондонском порту, он просто гикал, что есть сил гикал. В этом был весь Ронди.
Спецконтингент болтался у кинотеатра, покручивая дымные колечки, глаза их выражали Нейрпортскую с гавайским оттенком усталость.
Примостившийся за столик Ронди отогнул козырёк и не вынимая т-блок отвернул полы плаща. Незнайка на Луне. Древнейшая книжка. Ну и названьице. Звучит как очередной концерт Джона Маклоу.
Он огляделся. Копов в пределах видимости не было. Пространство подтекало, но было вполне снасовым. Похожий на соты купол поблескивал в лучах наружного солнца, в дырке на высоте висели облачка-овечки, по ребристому краю медленно двигались чёрные паучьи лапки.
Набирая код (внимание на бусте) Ронди отметил, что растительность на стимуляторах AgroH пёрла в небеса - громадные пальмы пробирались аж за стеклянную крышу. И ещё отметил как проходимцы аморфно перебрасывались пакетами со слюзом, и как почти не слышно мимо пролетела посапывающая стрекоза.
Ронди расположил книжку так чтобы считыватель большого паука захлебнулся и подвис на мгновение. Щёлк. 2 секундный завтык. Этого хватило чтобы заарканить парочку попивающую Фиолетовые ночи. Ессс – гикнул Ронди.
Инфополе только немного мерцануло. Слева захихикала какая-то дурында в обтягивающих кожанках с громадными глазными имплантами. Паук замешкался на мгновение и его щупальца чуть не завязались в узел. Правила Мони исчезли и тут же засияли глубже на втором слое.
Го. Патчи полились по скоростному каналу и ликующий Ронди ёрзая задом наблюдал за стремительно краснеющим баром. Краем глаза он узрел быстро зарождающуюся суету. Поднихлы оправившись от шока, сканировали округу, но, так сложились звёзды – пока работает Рони их судьба обтекать.
Прямо у столика застыл с выражением крайнего недоумения Глаттер. Его поднос источал холод – по ощущениям абсолютный нуль. Мехи у кинотеатра в тревоге попятились юзом. Люди же тупо пялились на сцену находящуюся внизу. Все недоумевали парочке, двигающейся под слоум-блюз так будто воздух вокруг них стал запаянной капсулой.
Чем-то стал таким внезапным
Роберт дик
Роберт дик
Напевал Ронди любимую с детства песенку.
Рябящие красноватые движения парочки сменялись радугой и сквозили.
Пауки остановились и начали высовываться из-за края, нависая над районом громадными тенями,
В таких местах они накрывают нас инфополем для синхронизации пакетов так?
Скоро всё пространство станет сверхплотным.
к черту. Нужно скорее сваливать
паук свесившийся на неправдоподобно тонкой перламутровой ниточке вдруг замер и уставился на Рони.
Нихрена! – Рони вдавил клавишу и смигнул из первого слоя.
Там он расшифровал правило номер два и провалился в технические этажи. Прорывающийся за ним поднихл зажало синим сдвигом. Вспышка. Запах гари.
Когда паук активировал сеть Рони уже выпал из пространства в мрак забытия. Столик стоял пустой. На втором слое только немного помех. На третьем вспыхнуло и растеклось по пространству между пальмовых корней лиловое облачко.
Что же там стряслось? Ничего особенного.
Инфоповод. Существа собирались и перебрасывались пакетами тасуя узоры в надежде получить джек пот. Лотерея Марго, часть Суперкубка. Время и информация об уникальных структурах, на возможность прибавки капитала внимания. Ронди обожал вбрасывать вирус и глядеть как разрастается хаос и бред. Контент потом сливался на площадки Подлинности. Подлинность всегда нехило так стоила. А в эпоху её тотального недостатка, биржевой график шёл только вверх.
Он не обуревался, он не строил паутинные сети, и не сливал экструд в унитаз, он не играл в игры с Аль-Дази, и не подмахивал собаколюдам в Лондонском порту, он просто гикал, что есть сил гикал. В этом был весь Ронди.
Ронди гикал.
Спецконтингент болтался у кинотеатра, покручивая дымные колечки, глаза их выражали Нейрпортскую с гавайским оттенком усталость.
Примостившийся за столик Ронди отогнул козырёк и не вынимая т-блок отвернул полы плаща. Незнайка на Луне. Древнейшая книжка. Ну и названьице. Звучит как очередной концерт Джона Маклоу.
Он огляделся. Копов в пределах видимости не было. Пространство подтекало, но было вполне снасовым. Похожий на соты купол поблескивал в лучах наружного солнца, в дырке на высоте висели облачка-овечки, по ребристому краю медленно двигались чёрные паучьи лапки.
Набирая код (внимание на бусте) Ронди отметил, что растительность на стимуляторах AgroH пёрла в небеса - громадные пальмы пробирались аж за стеклянную крышу. И ещё отметил как проходимцы аморфно перебрасывались пакетами со слюзом, и как почти не слышно мимо пролетела посапывающая стрекоза.
Ронди расположил книжку так чтобы считыватель большого паука захлебнулся и подвис на мгновение. Щёлк. 2 секундный завтык. Этого хватило чтобы заарканить парочку попивающую Фиолетовые ночи. Ессс – гикнул Ронди.
Инфополе только немного мерцануло. Слева захихикала какая-то дурында в обтягивающих кожанках с громадными глазными имплантами. Паук замешкался на мгновение и его щупальца чуть не завязались в узел. Правила Мони исчезли и тут же засияли глубже на втором слое.
Го. Патчи полились по скоростному каналу и ликующий Ронди ёрзая задом наблюдал за стремительно краснеющим баром. Краем глаза он узрел быстро зарождающуюся суету. Поднихлы оправившись от шока, сканировали округу, но, так сложились звёзды – пока работает Рони их судьба обтекать.
Прямо у столика застыл с выражением крайнего недоумения Глаттер. Его поднос источал холод – по ощущениям абсолютный нуль. Мехи у кинотеатра в тревоге попятились юзом. Люди же тупо пялились на сцену находящуюся внизу. Все недоумевали парочке, двигающейся под слоум-блюз так будто воздух вокруг них стал запаянной капсулой.
Чем-то стал таким внезапным
Роберт дик
Роберт дик
Напевал Ронди любимую с детства песенку.
Рябящие красноватые движения парочки сменялись радугой и сквозили.
Пауки остановились и начали высовываться из-за края, нависая над районом громадными тенями,
В таких местах они накрывают нас инфополем для синхронизации пакетов так?
Скоро всё пространство станет сверхплотным.
к черту. Нужно скорее сваливать
паук свесившийся на неправдоподобно тонкой перламутровой ниточке вдруг замер и уставился на Рони.
Нихрена! – Рони вдавил клавишу и смигнул из первого слоя.
Там он расшифровал правило номер два и провалился в технические этажи. Прорывающийся за ним поднихл зажало синим сдвигом. Вспышка. Запах гари.
Когда паук активировал сеть Рони уже выпал из пространства в мрак забытия. Столик стоял пустой. На втором слое только немного помех. На третьем вспыхнуло и растеклось по пространству между пальмовых корней лиловое облачко.
Что же там стряслось? Ничего особенного.
Инфоповод. Существа собирались и перебрасывались пакетами тасуя узоры в надежде получить джек пот. Лотерея Марго, часть Суперкубка. Время и информация об уникальных структурах, на возможность прибавки капитала внимания. Ронди обожал вбрасывать вирус и глядеть как разрастается хаос и бред. Контент потом сливался на площадки Подлинности. Подлинность всегда нехило так стоила. А в эпоху её тотального недостатка, биржевой график шёл только вверх.
Он не обуревался, он не строил паутинные сети, и не сливал экструд в унитаз, он не играл в игры с Аль-Дази, и не подмахивал собаколюдам в Лондонском порту, он просто гикал, что есть сил гикал. В этом был весь Ронди.
Спецконтингент болтался у кинотеатра, покручивая дымные колечки, глаза их выражали Нейрпортскую с гавайским оттенком усталость.
Примостившийся за столик Ронди отогнул козырёк и не вынимая т-блок отвернул полы плаща. Незнайка на Луне. Древнейшая книжка. Ну и названьице. Звучит как очередной концерт Джона Маклоу.
Он огляделся. Копов в пределах видимости не было. Пространство подтекало, но было вполне снасовым. Похожий на соты купол поблескивал в лучах наружного солнца, в дырке на высоте висели облачка-овечки, по ребристому краю медленно двигались чёрные паучьи лапки.
Набирая код (внимание на бусте) Ронди отметил, что растительность на стимуляторах AgroH пёрла в небеса - громадные пальмы пробирались аж за стеклянную крышу. И ещё отметил как проходимцы аморфно перебрасывались пакетами со слюзом, и как почти не слышно мимо пролетела посапывающая стрекоза.
Ронди расположил книжку так чтобы считыватель большого паука захлебнулся и подвис на мгновение. Щёлк. 2 секундный завтык. Этого хватило чтобы заарканить парочку попивающую Фиолетовые ночи. Ессс – гикнул Ронди.
Инфополе только немного мерцануло. Слева захихикала какая-то дурында в обтягивающих кожанках с громадными глазными имплантами. Паук замешкался на мгновение и его щупальца чуть не завязались в узел. Правила Мони исчезли и тут же засияли глубже на втором слое.
Го. Патчи полились по скоростному каналу и ликующий Ронди ёрзая задом наблюдал за стремительно краснеющим баром. Краем глаза он узрел быстро зарождающуюся суету. Поднихлы оправившись от шока, сканировали округу, но, так сложились звёзды – пока работает Рони их судьба обтекать.
Прямо у столика застыл с выражением крайнего недоумения Глаттер. Его поднос источал холод – по ощущениям абсолютный нуль. Мехи у кинотеатра в тревоге попятились юзом. Люди же тупо пялились на сцену находящуюся внизу. Все недоумевали парочке, двигающейся под слоум-блюз так будто воздух вокруг них стал запаянной капсулой.
Чем-то стал таким внезапным
Роберт дик
Роберт дик
Напевал Ронди любимую с детства песенку.
Рябящие красноватые движения парочки сменялись радугой и сквозили.
Пауки остановились и начали высовываться из-за края, нависая над районом громадными тенями,
В таких местах они накрывают нас инфополем для синхронизации пакетов так?
Скоро всё пространство станет сверхплотным.
к черту. Нужно скорее сваливать
паук свесившийся на неправдоподобно тонкой перламутровой ниточке вдруг замер и уставился на Рони.
Нихрена! – Рони вдавил клавишу и смигнул из первого слоя.
Там он расшифровал правило номер два и провалился в технические этажи. Прорывающийся за ним поднихл зажало синим сдвигом. Вспышка. Запах гари.
Когда паук активировал сеть Рони уже выпал из пространства в мрак забытия. Столик стоял пустой. На втором слое только немного помех. На третьем вспыхнуло и растеклось по пространству между пальмовых корней лиловое облачко.
Что же там стряслось? Ничего особенного.
Инфоповод. Существа собирались и перебрасывались пакетами тасуя узоры в надежде получить джек пот. Лотерея Марго, часть Суперкубка. Время и информация об уникальных структурах, на возможность прибавки капитала внимания. Ронди обожал вбрасывать вирус и глядеть как разрастается хаос и бред. Контент потом сливался на площадки Подлинности. Подлинность всегда нехило так стоила. А в эпоху её тотального недостатка, биржевой график шёл только вверх.
Он не обуревался, он не строил паутинные сети, и не сливал экструд в унитаз, он не играл в игры с Аль-Дази, и не подмахивал собаколюдам в Лондонском порту, он просто гикал, что есть сил гикал. В этом был весь Ронди.
>>72155
Это было бы так если бы не странный тон рассказа и его фантастичность. кажется что автор сам не понимает стебёт он или пытается говорить на серьёзные темы. Из за этого всё в целом выглядит очень глупо и не смешно.
>С ядром всё норм. Тру боллитра. Про взаимопонимание.
Это было бы так если бы не странный тон рассказа и его фантастичность. кажется что автор сам не понимает стебёт он или пытается говорить на серьёзные темы. Из за этого всё в целом выглядит очень глупо и не смешно.
Марусь, тут такое дело - Василь Василич в грушах руки на себя наложил. Записку при нём нашли. Всё думали кому на хранение её оставить. Снарядили по итогу Авдошку через копирку размножить, чтоб почерк Василича сохранить. Я и тебе одну урвал, вот прикладываю, почитай.
--------------
ЖИВЫМ
Не ищите виноватых. Сам.
Шестого июня вы меня схоронили. Селезнёва выбрали, не меня, пусть председательствует.
Сорок пять лет. Лиса индюшек подавит - к Василичу. Конюх запил - к Василичу. В город затемно, обратно к ночи, с замом мэра ручкаемся. Это жизнь была.
Теперь сижу. Удочку брал - клюёт, а кому расскажешь. Полено строгал - выстругал, и чего. Ребятня мимо идёт, не здоровается. Я бы сам с собой не здоровался.
Для себя жить не обучен. Поздно.
Наказов не даю, не моё уже.
Селезнёва берегите и не переизбирайте. Пусть поживёт нормально.
Забор у конторы так и не доделали
------------
Так вот, Марусь. На следующей неделе в город поеду, увидимся наконец с тобой.
Валентин Селезнёв
--------------
ЖИВЫМ
Не ищите виноватых. Сам.
Шестого июня вы меня схоронили. Селезнёва выбрали, не меня, пусть председательствует.
Сорок пять лет. Лиса индюшек подавит - к Василичу. Конюх запил - к Василичу. В город затемно, обратно к ночи, с замом мэра ручкаемся. Это жизнь была.
Теперь сижу. Удочку брал - клюёт, а кому расскажешь. Полено строгал - выстругал, и чего. Ребятня мимо идёт, не здоровается. Я бы сам с собой не здоровался.
Для себя жить не обучен. Поздно.
Наказов не даю, не моё уже.
Селезнёва берегите и не переизбирайте. Пусть поживёт нормально.
Забор у конторы так и не доделали
------------
Так вот, Марусь. На следующей неделе в город поеду, увидимся наконец с тобой.
Валентин Селезнёв
>>72190
Дополни ещё так, чтобы читатель в конце понимал, что записка фальшивая и что Селезнёв сам её написал - и будет отлично.
Дополни ещё так, чтобы читатель в конце понимал, что записка фальшивая и что Селезнёв сам её написал - и будет отлично.
>>72191
А мне кажется хватит одного поворота про то, что Валентин и есть новый председатель
А мне кажется хватит одного поворота про то, что Валентин и есть новый председатель
>>61175 (OP)
Смалец.
Большой освещённый зал, ряд кресел. Научная конференция. Люди в строгих костюмах. Перед большим экраном с изображением свиночеловека выступает учёный:
— Понимаете… хохлы не совсем являются людьми. Скорее это некий странный невозможный гибрид…
— Где Ваши доказательства, — перебивают нетерпеливо учёного из зала. — Вы только бросаетесь словами! Где хоть одно правдивое доказательство?
— Можем взять, например, сало, — на экране меняется картинка со свиньи на кусок огромного белого куска сала с полосой мяса. — Как известно, у каннибалов при поедании человеческого мяса вырабатывается особый гормон… так вот, наши исследования мозга этнических хохлов в момент поедания сала показали сто процентную выработку того же гормона на основе наблюдения десяти тысяч пациентов. При этом у людей другого этнического происхождения этот гормон не вырабатывался. Наша группа назвала его «смалец».
— Это чушь! Это хохлофобская чушь! И Вы прекрасно знаете это!
Тут весь зал начал перекрикиваться, в воздух полетели бумаги, кто-то начал драться. Безумная на первый взгляд гипотеза группы Константина Вениаминовича нигде не принималась в научном сообществе, и все конференции заканчивались скандалом и обвинениями учёного в ненависти к хохлам. Но сам Константин считал, что совершил ещё невиданный прорыв в антропологии, а революционные открытия всегда встречают в штыки. Он не бросал начатое исследование несмотря ни на презрение коллег, ни на массовые жалобы в полицию с просьбой проверить его на экстремизм. Хотя внутри копилась неразрешённая обида на то, что столькие труды и бессонные ночи прошли понапрасну. Копилась и боль, и презрение к земной жизни. Всё чаще в личном дневнике его встречались мрачные мысли. Он начал пить как пьют обречённые люди — не закусывая.
Ночь в прокуренной квартире в центре Москвы. Константин Вениаминович уже неделю пьёт. Из еды — только макароны, которые он варит на грязной плите дрожащими руками. Вдоль стен горы бутылок, пахнет мочой. Учёный пустыми глазами испуганно смотрит в стену: всё ему мерещатся какие-то сущности и слышатся голоса. То чёрт к нему придёт — они будут долго и обстоятельно говорить о всякой чуши, то сам Вельзевул со свиной головой. К чему бы это? А голоса будут шептать из стен: «Хохол!», «Свинья!», «Свинопетух!», «Салоед!» и так далее и так далее. Совсем изнемог Константин Вениаминович, но нашёл в себе силы укрыться одеялом и терпеть и ждать, пока не пройдут галлюцинации. И тут внезапно что-то тронуло его за накрытое плечо, чья-то рука: «Вставай, Костя! Это я пришёл». Учёный застонал, снимая с себя одеяло:
— Что тебе, Дьявол?
— Вообще мне бы душу твою, да жаль, что спился — обмельчала душонка.
— Что хочешь сделаю, только уйди от меня сейчас…
— А вот давай поговорим о твоей теории. И вправду ты считаешь, что существует этот ген? Не выдумал ли ты в горячке всё это, как уже бывало?
— Исследования проводились, — отвечал, покрываясь потом, Костя. — Ген существует; это показано на инфограмме крови.
— А кто ты сам-то? По этническому происхождению? Не покажет ли твой аппарат чего на твоей крови?
— Еврей я по матери, и по отцу — чистый еврей! Нет во мне ни капли свиночеловека.
— Так съешь сам сала и проверь кровь на своей аппарате, — отвечал дьявол с широкой улыбкой. — Что тебе бояться? Ведь знаю, давно эти мысли в твоей голове крутятся.
— Да нет у меня сала в квартире, только макароны…
Дьявол взмахнул рукой, и на столе рядом с бутылкой водки появился большой жирный кусок украинского сала. Учёный не питался хорошо всю неделю и, хоть и не любил сала, всё же пустил слюну.
— А вот мы раз и будет! Давай, съешь, да проверь кровь интереса ради.
— Что же…
Костя соскоблил ножом с куска тонкую закрутившуюся полоску и положил себе в рот. Что-то передёрнуло его, как только он ощутил солёный вкус жира на языке. Костя вздрогнул всем телом:
— Ахх! Это не обычное сало! Что ты наколдовал, чертёнок?
— Это командирское сало; по спецзаказу, — широко улыбаясь, прошептал дьявол Косте, наклонив голову близко к нему. — Теперь давай, проверяй кровь, ножичком полосни по руке…
И поднёс нож в руку Константину.
— Подожди, сначала включим аппарат.
Костя отошёл вглубь комнаты, где долго копался, задыхаясь, в грудах каких-то вещей. Наконец он нашёл куполообразную странную проржавевшую штуковину с торчащими из неё проводами и вернулся за стол.
— Так что? Будешь проверять?
— Да… страшно, бля.
— Чего боишься? Что — хохол?
— Да нет, что теория ошибочна.
Костя взял лезвие в руку и посмотрел на своё отражение. На голове у него появились свиные ушки.
— Бля, видишь?!
— Вижу, вижу…
— Что же творится-то такое? — закричал учёный и потрогал себя чуть ниже спины — там вырос пятачок. — Да что же творится-то?
— Ну так ты проверь, свиночеловек ли ты или просто человек. Полосни ножичком-то.
Костя схватился за нож и провёл длинную глубокую линию по руке над аппаратом — густые капли крови капнули на него. Раненый упал на спину — у него от порезов закружилась голова. Аппарат же показал: «смалец обнаружен». По всей квартире раздался потусторонний долгий дикий смех.
Смалец.
Большой освещённый зал, ряд кресел. Научная конференция. Люди в строгих костюмах. Перед большим экраном с изображением свиночеловека выступает учёный:
— Понимаете… хохлы не совсем являются людьми. Скорее это некий странный невозможный гибрид…
— Где Ваши доказательства, — перебивают нетерпеливо учёного из зала. — Вы только бросаетесь словами! Где хоть одно правдивое доказательство?
— Можем взять, например, сало, — на экране меняется картинка со свиньи на кусок огромного белого куска сала с полосой мяса. — Как известно, у каннибалов при поедании человеческого мяса вырабатывается особый гормон… так вот, наши исследования мозга этнических хохлов в момент поедания сала показали сто процентную выработку того же гормона на основе наблюдения десяти тысяч пациентов. При этом у людей другого этнического происхождения этот гормон не вырабатывался. Наша группа назвала его «смалец».
— Это чушь! Это хохлофобская чушь! И Вы прекрасно знаете это!
Тут весь зал начал перекрикиваться, в воздух полетели бумаги, кто-то начал драться. Безумная на первый взгляд гипотеза группы Константина Вениаминовича нигде не принималась в научном сообществе, и все конференции заканчивались скандалом и обвинениями учёного в ненависти к хохлам. Но сам Константин считал, что совершил ещё невиданный прорыв в антропологии, а революционные открытия всегда встречают в штыки. Он не бросал начатое исследование несмотря ни на презрение коллег, ни на массовые жалобы в полицию с просьбой проверить его на экстремизм. Хотя внутри копилась неразрешённая обида на то, что столькие труды и бессонные ночи прошли понапрасну. Копилась и боль, и презрение к земной жизни. Всё чаще в личном дневнике его встречались мрачные мысли. Он начал пить как пьют обречённые люди — не закусывая.
Ночь в прокуренной квартире в центре Москвы. Константин Вениаминович уже неделю пьёт. Из еды — только макароны, которые он варит на грязной плите дрожащими руками. Вдоль стен горы бутылок, пахнет мочой. Учёный пустыми глазами испуганно смотрит в стену: всё ему мерещатся какие-то сущности и слышатся голоса. То чёрт к нему придёт — они будут долго и обстоятельно говорить о всякой чуши, то сам Вельзевул со свиной головой. К чему бы это? А голоса будут шептать из стен: «Хохол!», «Свинья!», «Свинопетух!», «Салоед!» и так далее и так далее. Совсем изнемог Константин Вениаминович, но нашёл в себе силы укрыться одеялом и терпеть и ждать, пока не пройдут галлюцинации. И тут внезапно что-то тронуло его за накрытое плечо, чья-то рука: «Вставай, Костя! Это я пришёл». Учёный застонал, снимая с себя одеяло:
— Что тебе, Дьявол?
— Вообще мне бы душу твою, да жаль, что спился — обмельчала душонка.
— Что хочешь сделаю, только уйди от меня сейчас…
— А вот давай поговорим о твоей теории. И вправду ты считаешь, что существует этот ген? Не выдумал ли ты в горячке всё это, как уже бывало?
— Исследования проводились, — отвечал, покрываясь потом, Костя. — Ген существует; это показано на инфограмме крови.
— А кто ты сам-то? По этническому происхождению? Не покажет ли твой аппарат чего на твоей крови?
— Еврей я по матери, и по отцу — чистый еврей! Нет во мне ни капли свиночеловека.
— Так съешь сам сала и проверь кровь на своей аппарате, — отвечал дьявол с широкой улыбкой. — Что тебе бояться? Ведь знаю, давно эти мысли в твоей голове крутятся.
— Да нет у меня сала в квартире, только макароны…
Дьявол взмахнул рукой, и на столе рядом с бутылкой водки появился большой жирный кусок украинского сала. Учёный не питался хорошо всю неделю и, хоть и не любил сала, всё же пустил слюну.
— А вот мы раз и будет! Давай, съешь, да проверь кровь интереса ради.
— Что же…
Костя соскоблил ножом с куска тонкую закрутившуюся полоску и положил себе в рот. Что-то передёрнуло его, как только он ощутил солёный вкус жира на языке. Костя вздрогнул всем телом:
— Ахх! Это не обычное сало! Что ты наколдовал, чертёнок?
— Это командирское сало; по спецзаказу, — широко улыбаясь, прошептал дьявол Косте, наклонив голову близко к нему. — Теперь давай, проверяй кровь, ножичком полосни по руке…
И поднёс нож в руку Константину.
— Подожди, сначала включим аппарат.
Костя отошёл вглубь комнаты, где долго копался, задыхаясь, в грудах каких-то вещей. Наконец он нашёл куполообразную странную проржавевшую штуковину с торчащими из неё проводами и вернулся за стол.
— Так что? Будешь проверять?
— Да… страшно, бля.
— Чего боишься? Что — хохол?
— Да нет, что теория ошибочна.
Костя взял лезвие в руку и посмотрел на своё отражение. На голове у него появились свиные ушки.
— Бля, видишь?!
— Вижу, вижу…
— Что же творится-то такое? — закричал учёный и потрогал себя чуть ниже спины — там вырос пятачок. — Да что же творится-то?
— Ну так ты проверь, свиночеловек ли ты или просто человек. Полосни ножичком-то.
Костя схватился за нож и провёл длинную глубокую линию по руке над аппаратом — густые капли крови капнули на него. Раненый упал на спину — у него от порезов закружилась голова. Аппарат же показал: «смалец обнаружен». По всей квартире раздался потусторонний долгий дикий смех.
>>61175 (OP)
Смалец.
Большой освещённый зал, ряд кресел. Научная конференция. Люди в строгих костюмах. Перед большим экраном с изображением свиночеловека выступает учёный:
— Понимаете… хохлы не совсем являются людьми. Скорее это некий странный невозможный гибрид…
— Где Ваши доказательства, — перебивают нетерпеливо учёного из зала. — Вы только бросаетесь словами! Где хоть одно правдивое доказательство?
— Можем взять, например, сало, — на экране меняется картинка со свиньи на кусок огромного белого куска сала с полосой мяса. — Как известно, у каннибалов при поедании человеческого мяса вырабатывается особый гормон… так вот, наши исследования мозга этнических хохлов в момент поедания сала показали сто процентную выработку того же гормона на основе наблюдения десяти тысяч пациентов. При этом у людей другого этнического происхождения этот гормон не вырабатывался. Наша группа назвала его «смалец».
— Это чушь! Это хохлофобская чушь! И Вы прекрасно знаете это!
Тут весь зал начал перекрикиваться, в воздух полетели бумаги, кто-то начал драться. Безумная на первый взгляд гипотеза группы Константина Вениаминовича нигде не принималась в научном сообществе, и все конференции заканчивались скандалом и обвинениями учёного в ненависти к хохлам. Но сам Константин считал, что совершил ещё невиданный прорыв в антропологии, а революционные открытия всегда встречают в штыки. Он не бросал начатое исследование несмотря ни на презрение коллег, ни на массовые жалобы в полицию с просьбой проверить его на экстремизм. Хотя внутри копилась неразрешённая обида на то, что столькие труды и бессонные ночи прошли понапрасну. Копилась и боль, и презрение к земной жизни. Всё чаще в личном дневнике его встречались мрачные мысли. Он начал пить как пьют обречённые люди — не закусывая.
Ночь в прокуренной квартире в центре Москвы. Константин Вениаминович уже неделю пьёт. Из еды — только макароны, которые он варит на грязной плите дрожащими руками. Вдоль стен горы бутылок, пахнет мочой. Учёный пустыми глазами испуганно смотрит в стену: всё ему мерещатся какие-то сущности и слышатся голоса. То чёрт к нему придёт — они будут долго и обстоятельно говорить о всякой чуши, то сам Вельзевул со свиной головой. К чему бы это? А голоса будут шептать из стен: «Хохол!», «Свинья!», «Свинопетух!», «Салоед!» и так далее и так далее. Совсем изнемог Константин Вениаминович, но нашёл в себе силы укрыться одеялом и терпеть и ждать, пока не пройдут галлюцинации. И тут внезапно что-то тронуло его за накрытое плечо, чья-то рука: «Вставай, Костя! Это я пришёл». Учёный застонал, снимая с себя одеяло:
— Что тебе, Дьявол?
— Вообще мне бы душу твою, да жаль, что спился — обмельчала душонка.
— Что хочешь сделаю, только уйди от меня сейчас…
— А вот давай поговорим о твоей теории. И вправду ты считаешь, что существует этот ген? Не выдумал ли ты в горячке всё это, как уже бывало?
— Исследования проводились, — отвечал, покрываясь потом, Костя. — Ген существует; это показано на инфограмме крови.
— А кто ты сам-то? По этническому происхождению? Не покажет ли твой аппарат чего на твоей крови?
— Еврей я по матери, и по отцу — чистый еврей! Нет во мне ни капли свиночеловека.
— Так съешь сам сала и проверь кровь на своей аппарате, — отвечал дьявол с широкой улыбкой. — Что тебе бояться? Ведь знаю, давно эти мысли в твоей голове крутятся.
— Да нет у меня сала в квартире, только макароны…
Дьявол взмахнул рукой, и на столе рядом с бутылкой водки появился большой жирный кусок украинского сала. Учёный не питался хорошо всю неделю и, хоть и не любил сала, всё же пустил слюну.
— А вот мы раз и будет! Давай, съешь, да проверь кровь интереса ради.
— Что же…
Костя соскоблил ножом с куска тонкую закрутившуюся полоску и положил себе в рот. Что-то передёрнуло его, как только он ощутил солёный вкус жира на языке. Костя вздрогнул всем телом:
— Ахх! Это не обычное сало! Что ты наколдовал, чертёнок?
— Это командирское сало; по спецзаказу, — широко улыбаясь, прошептал дьявол Косте, наклонив голову близко к нему. — Теперь давай, проверяй кровь, ножичком полосни по руке…
И поднёс нож в руку Константину.
— Подожди, сначала включим аппарат.
Костя отошёл вглубь комнаты, где долго копался, задыхаясь, в грудах каких-то вещей. Наконец он нашёл куполообразную странную проржавевшую штуковину с торчащими из неё проводами и вернулся за стол.
— Так что? Будешь проверять?
— Да… страшно, бля.
— Чего боишься? Что — хохол?
— Да нет, что теория ошибочна.
Костя взял лезвие в руку и посмотрел на своё отражение. На голове у него появились свиные ушки.
— Бля, видишь?!
— Вижу, вижу…
— Что же творится-то такое? — закричал учёный и потрогал себя чуть ниже спины — там вырос пятачок. — Да что же творится-то?
— Ну так ты проверь, свиночеловек ли ты или просто человек. Полосни ножичком-то.
Костя схватился за нож и провёл длинную глубокую линию по руке над аппаратом — густые капли крови капнули на него. Раненый упал на спину — у него от порезов закружилась голова. Аппарат же показал: «смалец обнаружен». По всей квартире раздался потусторонний долгий дикий смех.
Смалец.
Большой освещённый зал, ряд кресел. Научная конференция. Люди в строгих костюмах. Перед большим экраном с изображением свиночеловека выступает учёный:
— Понимаете… хохлы не совсем являются людьми. Скорее это некий странный невозможный гибрид…
— Где Ваши доказательства, — перебивают нетерпеливо учёного из зала. — Вы только бросаетесь словами! Где хоть одно правдивое доказательство?
— Можем взять, например, сало, — на экране меняется картинка со свиньи на кусок огромного белого куска сала с полосой мяса. — Как известно, у каннибалов при поедании человеческого мяса вырабатывается особый гормон… так вот, наши исследования мозга этнических хохлов в момент поедания сала показали сто процентную выработку того же гормона на основе наблюдения десяти тысяч пациентов. При этом у людей другого этнического происхождения этот гормон не вырабатывался. Наша группа назвала его «смалец».
— Это чушь! Это хохлофобская чушь! И Вы прекрасно знаете это!
Тут весь зал начал перекрикиваться, в воздух полетели бумаги, кто-то начал драться. Безумная на первый взгляд гипотеза группы Константина Вениаминовича нигде не принималась в научном сообществе, и все конференции заканчивались скандалом и обвинениями учёного в ненависти к хохлам. Но сам Константин считал, что совершил ещё невиданный прорыв в антропологии, а революционные открытия всегда встречают в штыки. Он не бросал начатое исследование несмотря ни на презрение коллег, ни на массовые жалобы в полицию с просьбой проверить его на экстремизм. Хотя внутри копилась неразрешённая обида на то, что столькие труды и бессонные ночи прошли понапрасну. Копилась и боль, и презрение к земной жизни. Всё чаще в личном дневнике его встречались мрачные мысли. Он начал пить как пьют обречённые люди — не закусывая.
Ночь в прокуренной квартире в центре Москвы. Константин Вениаминович уже неделю пьёт. Из еды — только макароны, которые он варит на грязной плите дрожащими руками. Вдоль стен горы бутылок, пахнет мочой. Учёный пустыми глазами испуганно смотрит в стену: всё ему мерещатся какие-то сущности и слышатся голоса. То чёрт к нему придёт — они будут долго и обстоятельно говорить о всякой чуши, то сам Вельзевул со свиной головой. К чему бы это? А голоса будут шептать из стен: «Хохол!», «Свинья!», «Свинопетух!», «Салоед!» и так далее и так далее. Совсем изнемог Константин Вениаминович, но нашёл в себе силы укрыться одеялом и терпеть и ждать, пока не пройдут галлюцинации. И тут внезапно что-то тронуло его за накрытое плечо, чья-то рука: «Вставай, Костя! Это я пришёл». Учёный застонал, снимая с себя одеяло:
— Что тебе, Дьявол?
— Вообще мне бы душу твою, да жаль, что спился — обмельчала душонка.
— Что хочешь сделаю, только уйди от меня сейчас…
— А вот давай поговорим о твоей теории. И вправду ты считаешь, что существует этот ген? Не выдумал ли ты в горячке всё это, как уже бывало?
— Исследования проводились, — отвечал, покрываясь потом, Костя. — Ген существует; это показано на инфограмме крови.
— А кто ты сам-то? По этническому происхождению? Не покажет ли твой аппарат чего на твоей крови?
— Еврей я по матери, и по отцу — чистый еврей! Нет во мне ни капли свиночеловека.
— Так съешь сам сала и проверь кровь на своей аппарате, — отвечал дьявол с широкой улыбкой. — Что тебе бояться? Ведь знаю, давно эти мысли в твоей голове крутятся.
— Да нет у меня сала в квартире, только макароны…
Дьявол взмахнул рукой, и на столе рядом с бутылкой водки появился большой жирный кусок украинского сала. Учёный не питался хорошо всю неделю и, хоть и не любил сала, всё же пустил слюну.
— А вот мы раз и будет! Давай, съешь, да проверь кровь интереса ради.
— Что же…
Костя соскоблил ножом с куска тонкую закрутившуюся полоску и положил себе в рот. Что-то передёрнуло его, как только он ощутил солёный вкус жира на языке. Костя вздрогнул всем телом:
— Ахх! Это не обычное сало! Что ты наколдовал, чертёнок?
— Это командирское сало; по спецзаказу, — широко улыбаясь, прошептал дьявол Косте, наклонив голову близко к нему. — Теперь давай, проверяй кровь, ножичком полосни по руке…
И поднёс нож в руку Константину.
— Подожди, сначала включим аппарат.
Костя отошёл вглубь комнаты, где долго копался, задыхаясь, в грудах каких-то вещей. Наконец он нашёл куполообразную странную проржавевшую штуковину с торчащими из неё проводами и вернулся за стол.
— Так что? Будешь проверять?
— Да… страшно, бля.
— Чего боишься? Что — хохол?
— Да нет, что теория ошибочна.
Костя взял лезвие в руку и посмотрел на своё отражение. На голове у него появились свиные ушки.
— Бля, видишь?!
— Вижу, вижу…
— Что же творится-то такое? — закричал учёный и потрогал себя чуть ниже спины — там вырос пятачок. — Да что же творится-то?
— Ну так ты проверь, свиночеловек ли ты или просто человек. Полосни ножичком-то.
Костя схватился за нож и провёл длинную глубокую линию по руке над аппаратом — густые капли крови капнули на него. Раненый упал на спину — у него от порезов закружилась голова. Аппарат же показал: «смалец обнаружен». По всей квартире раздался потусторонний долгий дикий смех.
>>72263
Спасибо за отзыв. Если честно, то давно уже пишу такие зарисовки, но на более полную форму так и не хватает смелости перейти. А что конкретно зашло, можешь сказать? Что работает в тексте?
Спасибо за отзыв. Если честно, то давно уже пишу такие зарисовки, но на более полную форму так и не хватает смелости перейти. А что конкретно зашло, можешь сказать? Что работает в тексте?
>>72264
Сложно ответить. В целом, юмор норм, ну и концовка с воздаянием, наверное, хорошо идет (хотя я люблю неожиданные развязки).
А вот мелкие огрехи вроде суицида под видом сдачи крови режут глаз. Ну и Дьявол на стороне хохлов быть не может, они ж дегенераты совсем.
Сложно ответить. В целом, юмор норм, ну и концовка с воздаянием, наверное, хорошо идет (хотя я люблю неожиданные развязки).
А вот мелкие огрехи вроде суицида под видом сдачи крови режут глаз. Ну и Дьявол на стороне хохлов быть не может, они ж дегенераты совсем.
>>72265
Юмор такой, будто старый совковый дед сбрендил на старости лет и начал хуйню какую то писать.
Юмор такой, будто старый совковый дед сбрендил на старости лет и начал хуйню какую то писать.
>>72267
Двач уже воспитал своих дедов... колоссальный культурный феномен России.
Двач уже воспитал своих дедов... колоссальный культурный феномен России.
>>69425
Просто охуенно.
Почти охуенно.
«для облегчения опознания останков» мелькает в голове.
Охуенно.
В целом мне понравилось, получилось держать напряжение. Я бы сократил текст и сделал его более рваным.
Например в «для облегчения опознания останков мелькает в голове.» убрал бы «мелькает в голове.»
> Уже перед рейсом понял, что это последний полёт в родной город, из-за запаха рта пассажира в очереди.
Просто охуенно.
>Перед посадкой на рейс она прислала сообщение: «Напиши, как долетишь», — как и всегда, будто ничего не произошло. Только обои чата были неестественно серыми, такими, как стоят по умолчанию .
Почти охуенно.
«для облегчения опознания останков» мелькает в голове.
Охуенно.
В целом мне понравилось, получилось держать напряжение. Я бы сократил текст и сделал его более рваным.
Например в «для облегчения опознания останков мелькает в голове.» убрал бы «мелькает в голове.»
«Должен успеть»
Я должен приехать к третьей паре. Должен успеть. Ещё два пропуска — и меня отчислят.
Проходящий пассажир сильно стукнулся о мою коленку.
— Блять, — вырвалось сверху.
Поднял глаза. На размытом лице мужчины неопределённого возраста застыла растерянность, смешанная со страхом. Он встал между рядами сидений и потирал ногу.
— Что?
— Нет-нет, оно сегодня.
Он был одет как все. Как я и ещё человек десять вокруг. Только на лице был какой-то страх, будто ему что-то сообщили.
— Оно сегодня? — внезапно выпрыгнуло из меня.
— Сегодня, да, слышишь?
Резким движением фигура повернулась налево и зашагала по трубе вагонов.
Да.Сегодня, сегодня сверяют списки... сегодня.
Должен успеть.
Палец нажал на кнопку включения. На экране загорелось 11:19.
Выключил экран и уставился в чёрное окно напротив. В отражении — худое бритое лицо, а на форточке надпись, начинающаяся со снежинки: «Вагон оборудован кондици...»
Телефон задрожал.
«Сёма, ты где? Проверять начали».
Палец опустился на уведомление, но попал не в чат со старостой. На экране висела новостная лента.
Что-то писали про цены на нефть, Ближний Восток и...
«Зачем я это читаю?»
Вышел из канала и нажал на чат с Викой.
«Так ещё же 11...» — начал набирать и взглянул на часы: 11:19.
— Правильно, сверяют после второй, это через 11 минут. Ты же не в метро ещё?
— Нет, по аллее уже иду, к корпусу.
— Вот и славно.
«Зачем ты это делаешь?»
Я вглядывался в отражение чёрного окна. В нём ничего не менялось: худое лицо, снежинка, надпись.
Затылок чесался.
Если я сейчас выйду и закажу такси... Нет, на такси не хватит. А если... Если взять велосипед? Тоже странно. Это столько же времени.
Чёрное окно. Отражение. Снежинка.
Ну если доеду, а потом побегу? Могу успеть. Придётся лёгкое выплюнуть, но успею. Нет...
— Да, это сегодня, передавали по новостям.
Что?
Справа в ухо кто-то прошуршал.
Я повернул голову на звук.
Возле моего лица застыла морщинистая гримаса.
— Что сегодня?
— Оно сегодня, — и гримаса улыбнулась.
— Простите.
— Это ничего, дорогой.
Старушка тут же опустила голову, положив подбородок на грудь.
Да, оно сегодня, но зачем напоминать.
Мы проехали пару станций.
Вагон издевательски не менялся. Отражение. Надпись.
Включил экран телефона.
11:19.
Это уже было...
Посмотрел на табло, где отмечались станции. Табло не работало.
— Простите.
Я повернулся и легонько прикоснулся к вельветовой накидке. Слева сидел мужчина с серебряной сединой.
— Да-да, — с хрипотцой донеслось из глубины груди.
— Не подскажете, который час?
— Да-да, который час... Сейчас.
Я мельком оглядел мужчину, пока тот подтягивал рукав .Предпенсионного возраста. Похож на нашего ректора...
— Да, сегодня 11:19.
— Почему сегодня?
— А когда ещё?
Меня передёрнуло.
— Вы же издеваетесь, да?
Мужчина в вельвете растерянно повёл плечами.
— В каком смысле?
— Вы смотрели, как я посмотрел на часы в телефоне, и подумали, что я решил над вами посмеяться?
— Друг мой, — седина на его лице разошлась складками спокойной улыбки. — Я только что сюда сел.
— Простите.
Я повернулся к окну. Вместо собственного отражения поймал обречённый взгляд парня напротив.
Почему-то кивнул ему.
Он посмотрел на меня несколько секунд и тоже кивнул.
Я сидел и смотрел в своё чёрное отражение.
Почему сегодня?
Да что сегодня-то?
Внутри всё взревело.
Я повернулся к старику в вельвете.
— Что сегодня? — я уже почти кричал. — Что сегодня?
— Сегодня 11:19, — всё так же непринуждённо хрипнул он.
Перевёл взгляд на молодого человека. Он так же, и ещё, может быть, более обречённо, покачивал головой.
Я встал со своего места и пошёл в соседний вагон.
Нужно сделать пересадку.
Быстро открыл телефон. На экране висел чат с Викой.
— Вика, я если не успею, сильно страшно будет?
Сообщение было сразу прочитано.
— Ну так, смотря что ты имеешь в виду под «страшным».
— Я просто... Правда. Я сейчас еду, тут целый вагон сумасшедших.
— Всм?
— Потом расскажу.
— Ну давай торопись, через 11 минут проверяют.
— Через 11?
— Да.
Я уставился на мелькающие провода внутри чёрного отражения моей фигуры.
— Который час?
— В телефоне посмотри, он вроде перед тобой.
— Я серьёзно.
— Так ты же только про аллею писал.
— И? Который час?
Снова посмотрел на провода. Вагон начал замедлять движение.
— 11:19.
Я закрыл глаза.
Двери открылись.
Я вышел.
Станция «Парк культуры». Она полупустая. Только двое подростков, мужчина с собачкой на руках и вдали группа китайских туристов.
Так, Сёма, нужно просто пересесть на коричневую и выйти на «Баррикадной». Пересесть на коричневую. Держи это в голове. Это ничего. Вика издевается.
Я поспешил к переходу.
«Сначала вверх, потом направо, вверх и направо».
Рука потянулась за телефоном.
Стой. Сначала дойди. Просто дойди.
Я встал на эскалатор.
Люди выглядели нормально.
Их, правда, было слишком мало, чтобы по ним что-то понять.
Я дотронулся до спины впереди стоящего мужчины.
— Мешаю?
— Нет, просто... который час?
— Не знаю.
— А можете...
— Не знаю и всё, — холодно оборвал мужик и повернул голову, показав остатки волос на загривке.
Как-то отлегло.
Я сделал шаг влево и поспешил наверх.
— Спасибо, — зачем-то проговорил я, оглянувшись.
Уже отойдя довольно далеко, я снова оглянулся.Среди семи человек, растянувшихся на эскалаторе, лысина мужика особенно выделялась.
Перед глазами возникло его лицо, и теперь до меня дошло: он не злился. Он чего-то боялся.
До фойе под куполом оставалось несколько ступеней.
И только сейчас заметил: наверху было слишком светло.
Не слепило. Просто стены теряли цвет ближе к выходу.
Люди проходили через двери и на секунду становились почти чёрными силуэтами.
Я подбежал к будке с дежурным.
— Что происходит?
— А что должно происходить?
— Свет. Вы видите этот свет?
— Ну да. Солнце. Скоро полдень.
Ну да. Как-то не очевидно для меня это было.
— Солнце.
— Да-да, оно, — занимаясь уже своими делами, пробурчал человек, скрывающийся в своём стеклянном аквариуме.
Я должен приехать к третьей паре. Должен успеть. Ещё два пропуска — и меня отчислят.
Проходящий пассажир сильно стукнулся о мою коленку.
— Блять, — вырвалось сверху.
Поднял глаза. На размытом лице мужчины неопределённого возраста застыла растерянность, смешанная со страхом. Он встал между рядами сидений и потирал ногу.
— Что?
— Нет-нет, оно сегодня.
Он был одет как все. Как я и ещё человек десять вокруг. Только на лице был какой-то страх, будто ему что-то сообщили.
— Оно сегодня? — внезапно выпрыгнуло из меня.
— Сегодня, да, слышишь?
Резким движением фигура повернулась налево и зашагала по трубе вагонов.
Да.Сегодня, сегодня сверяют списки... сегодня.
Должен успеть.
Палец нажал на кнопку включения. На экране загорелось 11:19.
Выключил экран и уставился в чёрное окно напротив. В отражении — худое бритое лицо, а на форточке надпись, начинающаяся со снежинки: «Вагон оборудован кондици...»
Телефон задрожал.
«Сёма, ты где? Проверять начали».
Палец опустился на уведомление, но попал не в чат со старостой. На экране висела новостная лента.
Что-то писали про цены на нефть, Ближний Восток и...
«Зачем я это читаю?»
Вышел из канала и нажал на чат с Викой.
«Так ещё же 11...» — начал набирать и взглянул на часы: 11:19.
— Правильно, сверяют после второй, это через 11 минут. Ты же не в метро ещё?
— Нет, по аллее уже иду, к корпусу.
— Вот и славно.
«Зачем ты это делаешь?»
Я вглядывался в отражение чёрного окна. В нём ничего не менялось: худое лицо, снежинка, надпись.
Затылок чесался.
Если я сейчас выйду и закажу такси... Нет, на такси не хватит. А если... Если взять велосипед? Тоже странно. Это столько же времени.
Чёрное окно. Отражение. Снежинка.
Ну если доеду, а потом побегу? Могу успеть. Придётся лёгкое выплюнуть, но успею. Нет...
— Да, это сегодня, передавали по новостям.
Что?
Справа в ухо кто-то прошуршал.
Я повернул голову на звук.
Возле моего лица застыла морщинистая гримаса.
— Что сегодня?
— Оно сегодня, — и гримаса улыбнулась.
— Простите.
— Это ничего, дорогой.
Старушка тут же опустила голову, положив подбородок на грудь.
Да, оно сегодня, но зачем напоминать.
Мы проехали пару станций.
Вагон издевательски не менялся. Отражение. Надпись.
Включил экран телефона.
11:19.
Это уже было...
Посмотрел на табло, где отмечались станции. Табло не работало.
— Простите.
Я повернулся и легонько прикоснулся к вельветовой накидке. Слева сидел мужчина с серебряной сединой.
— Да-да, — с хрипотцой донеслось из глубины груди.
— Не подскажете, который час?
— Да-да, который час... Сейчас.
Я мельком оглядел мужчину, пока тот подтягивал рукав .Предпенсионного возраста. Похож на нашего ректора...
— Да, сегодня 11:19.
— Почему сегодня?
— А когда ещё?
Меня передёрнуло.
— Вы же издеваетесь, да?
Мужчина в вельвете растерянно повёл плечами.
— В каком смысле?
— Вы смотрели, как я посмотрел на часы в телефоне, и подумали, что я решил над вами посмеяться?
— Друг мой, — седина на его лице разошлась складками спокойной улыбки. — Я только что сюда сел.
— Простите.
Я повернулся к окну. Вместо собственного отражения поймал обречённый взгляд парня напротив.
Почему-то кивнул ему.
Он посмотрел на меня несколько секунд и тоже кивнул.
Я сидел и смотрел в своё чёрное отражение.
Почему сегодня?
Да что сегодня-то?
Внутри всё взревело.
Я повернулся к старику в вельвете.
— Что сегодня? — я уже почти кричал. — Что сегодня?
— Сегодня 11:19, — всё так же непринуждённо хрипнул он.
Перевёл взгляд на молодого человека. Он так же, и ещё, может быть, более обречённо, покачивал головой.
Я встал со своего места и пошёл в соседний вагон.
Нужно сделать пересадку.
Быстро открыл телефон. На экране висел чат с Викой.
— Вика, я если не успею, сильно страшно будет?
Сообщение было сразу прочитано.
— Ну так, смотря что ты имеешь в виду под «страшным».
— Я просто... Правда. Я сейчас еду, тут целый вагон сумасшедших.
— Всм?
— Потом расскажу.
— Ну давай торопись, через 11 минут проверяют.
— Через 11?
— Да.
Я уставился на мелькающие провода внутри чёрного отражения моей фигуры.
— Который час?
— В телефоне посмотри, он вроде перед тобой.
— Я серьёзно.
— Так ты же только про аллею писал.
— И? Который час?
Снова посмотрел на провода. Вагон начал замедлять движение.
— 11:19.
Я закрыл глаза.
Двери открылись.
Я вышел.
Станция «Парк культуры». Она полупустая. Только двое подростков, мужчина с собачкой на руках и вдали группа китайских туристов.
Так, Сёма, нужно просто пересесть на коричневую и выйти на «Баррикадной». Пересесть на коричневую. Держи это в голове. Это ничего. Вика издевается.
Я поспешил к переходу.
«Сначала вверх, потом направо, вверх и направо».
Рука потянулась за телефоном.
Стой. Сначала дойди. Просто дойди.
Я встал на эскалатор.
Люди выглядели нормально.
Их, правда, было слишком мало, чтобы по ним что-то понять.
Я дотронулся до спины впереди стоящего мужчины.
— Мешаю?
— Нет, просто... который час?
— Не знаю.
— А можете...
— Не знаю и всё, — холодно оборвал мужик и повернул голову, показав остатки волос на загривке.
Как-то отлегло.
Я сделал шаг влево и поспешил наверх.
— Спасибо, — зачем-то проговорил я, оглянувшись.
Уже отойдя довольно далеко, я снова оглянулся.Среди семи человек, растянувшихся на эскалаторе, лысина мужика особенно выделялась.
Перед глазами возникло его лицо, и теперь до меня дошло: он не злился. Он чего-то боялся.
До фойе под куполом оставалось несколько ступеней.
И только сейчас заметил: наверху было слишком светло.
Не слепило. Просто стены теряли цвет ближе к выходу.
Люди проходили через двери и на секунду становились почти чёрными силуэтами.
Я подбежал к будке с дежурным.
— Что происходит?
— А что должно происходить?
— Свет. Вы видите этот свет?
— Ну да. Солнце. Скоро полдень.
Ну да. Как-то не очевидно для меня это было.
— Солнце.
— Да-да, оно, — занимаясь уже своими делами, пробурчал человек, скрывающийся в своём стеклянном аквариуме.
«Должен успеть»
Я должен приехать к третьей паре. Должен успеть. Ещё два пропуска — и меня отчислят.
Проходящий пассажир сильно стукнулся о мою коленку.
— Блять, — вырвалось сверху.
Поднял глаза. На размытом лице мужчины неопределённого возраста застыла растерянность, смешанная со страхом. Он встал между рядами сидений и потирал ногу.
— Что?
— Нет-нет, оно сегодня.
Он был одет как все. Как я и ещё человек десять вокруг. Только на лице был какой-то страх, будто ему что-то сообщили.
— Оно сегодня? — внезапно выпрыгнуло из меня.
— Сегодня, да, слышишь?
Резким движением фигура повернулась налево и зашагала по трубе вагонов.
Да.Сегодня, сегодня сверяют списки... сегодня.
Должен успеть.
Палец нажал на кнопку включения. На экране загорелось 11:19.
Выключил экран и уставился в чёрное окно напротив. В отражении — худое бритое лицо, а на форточке надпись, начинающаяся со снежинки: «Вагон оборудован кондици...»
Телефон задрожал.
«Сёма, ты где? Проверять начали».
Палец опустился на уведомление, но попал не в чат со старостой. На экране висела новостная лента.
Что-то писали про цены на нефть, Ближний Восток и...
«Зачем я это читаю?»
Вышел из канала и нажал на чат с Викой.
«Так ещё же 11...» — начал набирать и взглянул на часы: 11:19.
— Правильно, сверяют после второй, это через 11 минут. Ты же не в метро ещё?
— Нет, по аллее уже иду, к корпусу.
— Вот и славно.
«Зачем ты это делаешь?»
Я вглядывался в отражение чёрного окна. В нём ничего не менялось: худое лицо, снежинка, надпись.
Затылок чесался.
Если я сейчас выйду и закажу такси... Нет, на такси не хватит. А если... Если взять велосипед? Тоже странно. Это столько же времени.
Чёрное окно. Отражение. Снежинка.
Ну если доеду, а потом побегу? Могу успеть. Придётся лёгкое выплюнуть, но успею. Нет...
— Да, это сегодня, передавали по новостям.
Что?
Справа в ухо кто-то прошуршал.
Я повернул голову на звук.
Возле моего лица застыла морщинистая гримаса.
— Что сегодня?
— Оно сегодня, — и гримаса улыбнулась.
— Простите.
— Это ничего, дорогой.
Старушка тут же опустила голову, положив подбородок на грудь.
Да, оно сегодня, но зачем напоминать.
Мы проехали пару станций.
Вагон издевательски не менялся. Отражение. Надпись.
Включил экран телефона.
11:19.
Это уже было...
Посмотрел на табло, где отмечались станции. Табло не работало.
— Простите.
Я повернулся и легонько прикоснулся к вельветовой накидке. Слева сидел мужчина с серебряной сединой.
— Да-да, — с хрипотцой донеслось из глубины груди.
— Не подскажете, который час?
— Да-да, который час... Сейчас.
Я мельком оглядел мужчину, пока тот подтягивал рукав .Предпенсионного возраста. Похож на нашего ректора...
— Да, сегодня 11:19.
— Почему сегодня?
— А когда ещё?
Меня передёрнуло.
— Вы же издеваетесь, да?
Мужчина в вельвете растерянно повёл плечами.
— В каком смысле?
— Вы смотрели, как я посмотрел на часы в телефоне, и подумали, что я решил над вами посмеяться?
— Друг мой, — седина на его лице разошлась складками спокойной улыбки. — Я только что сюда сел.
— Простите.
Я повернулся к окну. Вместо собственного отражения поймал обречённый взгляд парня напротив.
Почему-то кивнул ему.
Он посмотрел на меня несколько секунд и тоже кивнул.
Я сидел и смотрел в своё чёрное отражение.
Почему сегодня?
Да что сегодня-то?
Внутри всё взревело.
Я повернулся к старику в вельвете.
— Что сегодня? — я уже почти кричал. — Что сегодня?
— Сегодня 11:19, — всё так же непринуждённо хрипнул он.
Перевёл взгляд на молодого человека. Он так же, и ещё, может быть, более обречённо, покачивал головой.
Я встал со своего места и пошёл в соседний вагон.
Нужно сделать пересадку.
Быстро открыл телефон. На экране висел чат с Викой.
— Вика, я если не успею, сильно страшно будет?
Сообщение было сразу прочитано.
— Ну так, смотря что ты имеешь в виду под «страшным».
— Я просто... Правда. Я сейчас еду, тут целый вагон сумасшедших.
— Всм?
— Потом расскажу.
— Ну давай торопись, через 11 минут проверяют.
— Через 11?
— Да.
Я уставился на мелькающие провода внутри чёрного отражения моей фигуры.
— Который час?
— В телефоне посмотри, он вроде перед тобой.
— Я серьёзно.
— Так ты же только про аллею писал.
— И? Который час?
Снова посмотрел на провода. Вагон начал замедлять движение.
— 11:19.
Я закрыл глаза.
Двери открылись.
Я вышел.
Станция «Парк культуры». Она полупустая. Только двое подростков, мужчина с собачкой на руках и вдали группа китайских туристов.
Так, Сёма, нужно просто пересесть на коричневую и выйти на «Баррикадной». Пересесть на коричневую. Держи это в голове. Это ничего. Вика издевается.
Я поспешил к переходу.
«Сначала вверх, потом направо, вверх и направо».
Рука потянулась за телефоном.
Стой. Сначала дойди. Просто дойди.
Я встал на эскалатор.
Люди выглядели нормально.
Их, правда, было слишком мало, чтобы по ним что-то понять.
Я дотронулся до спины впереди стоящего мужчины.
— Мешаю?
— Нет, просто... который час?
— Не знаю.
— А можете...
— Не знаю и всё, — холодно оборвал мужик и повернул голову, показав остатки волос на загривке.
Как-то отлегло.
Я сделал шаг влево и поспешил наверх.
— Спасибо, — зачем-то проговорил я, оглянувшись.
Уже отойдя довольно далеко, я снова оглянулся.Среди семи человек, растянувшихся на эскалаторе, лысина мужика особенно выделялась.
Перед глазами возникло его лицо, и теперь до меня дошло: он не злился. Он чего-то боялся.
До фойе под куполом оставалось несколько ступеней.
И только сейчас заметил: наверху было слишком светло.
Не слепило. Просто стены теряли цвет ближе к выходу.
Люди проходили через двери и на секунду становились почти чёрными силуэтами.
Я подбежал к будке с дежурным.
— Что происходит?
— А что должно происходить?
— Свет. Вы видите этот свет?
— Ну да. Солнце. Скоро полдень.
Ну да. Как-то не очевидно для меня это было.
— Солнце.
— Да-да, оно, — занимаясь уже своими делами, пробурчал человек, скрывающийся в своём стеклянном аквариуме.
Я должен приехать к третьей паре. Должен успеть. Ещё два пропуска — и меня отчислят.
Проходящий пассажир сильно стукнулся о мою коленку.
— Блять, — вырвалось сверху.
Поднял глаза. На размытом лице мужчины неопределённого возраста застыла растерянность, смешанная со страхом. Он встал между рядами сидений и потирал ногу.
— Что?
— Нет-нет, оно сегодня.
Он был одет как все. Как я и ещё человек десять вокруг. Только на лице был какой-то страх, будто ему что-то сообщили.
— Оно сегодня? — внезапно выпрыгнуло из меня.
— Сегодня, да, слышишь?
Резким движением фигура повернулась налево и зашагала по трубе вагонов.
Да.Сегодня, сегодня сверяют списки... сегодня.
Должен успеть.
Палец нажал на кнопку включения. На экране загорелось 11:19.
Выключил экран и уставился в чёрное окно напротив. В отражении — худое бритое лицо, а на форточке надпись, начинающаяся со снежинки: «Вагон оборудован кондици...»
Телефон задрожал.
«Сёма, ты где? Проверять начали».
Палец опустился на уведомление, но попал не в чат со старостой. На экране висела новостная лента.
Что-то писали про цены на нефть, Ближний Восток и...
«Зачем я это читаю?»
Вышел из канала и нажал на чат с Викой.
«Так ещё же 11...» — начал набирать и взглянул на часы: 11:19.
— Правильно, сверяют после второй, это через 11 минут. Ты же не в метро ещё?
— Нет, по аллее уже иду, к корпусу.
— Вот и славно.
«Зачем ты это делаешь?»
Я вглядывался в отражение чёрного окна. В нём ничего не менялось: худое лицо, снежинка, надпись.
Затылок чесался.
Если я сейчас выйду и закажу такси... Нет, на такси не хватит. А если... Если взять велосипед? Тоже странно. Это столько же времени.
Чёрное окно. Отражение. Снежинка.
Ну если доеду, а потом побегу? Могу успеть. Придётся лёгкое выплюнуть, но успею. Нет...
— Да, это сегодня, передавали по новостям.
Что?
Справа в ухо кто-то прошуршал.
Я повернул голову на звук.
Возле моего лица застыла морщинистая гримаса.
— Что сегодня?
— Оно сегодня, — и гримаса улыбнулась.
— Простите.
— Это ничего, дорогой.
Старушка тут же опустила голову, положив подбородок на грудь.
Да, оно сегодня, но зачем напоминать.
Мы проехали пару станций.
Вагон издевательски не менялся. Отражение. Надпись.
Включил экран телефона.
11:19.
Это уже было...
Посмотрел на табло, где отмечались станции. Табло не работало.
— Простите.
Я повернулся и легонько прикоснулся к вельветовой накидке. Слева сидел мужчина с серебряной сединой.
— Да-да, — с хрипотцой донеслось из глубины груди.
— Не подскажете, который час?
— Да-да, который час... Сейчас.
Я мельком оглядел мужчину, пока тот подтягивал рукав .Предпенсионного возраста. Похож на нашего ректора...
— Да, сегодня 11:19.
— Почему сегодня?
— А когда ещё?
Меня передёрнуло.
— Вы же издеваетесь, да?
Мужчина в вельвете растерянно повёл плечами.
— В каком смысле?
— Вы смотрели, как я посмотрел на часы в телефоне, и подумали, что я решил над вами посмеяться?
— Друг мой, — седина на его лице разошлась складками спокойной улыбки. — Я только что сюда сел.
— Простите.
Я повернулся к окну. Вместо собственного отражения поймал обречённый взгляд парня напротив.
Почему-то кивнул ему.
Он посмотрел на меня несколько секунд и тоже кивнул.
Я сидел и смотрел в своё чёрное отражение.
Почему сегодня?
Да что сегодня-то?
Внутри всё взревело.
Я повернулся к старику в вельвете.
— Что сегодня? — я уже почти кричал. — Что сегодня?
— Сегодня 11:19, — всё так же непринуждённо хрипнул он.
Перевёл взгляд на молодого человека. Он так же, и ещё, может быть, более обречённо, покачивал головой.
Я встал со своего места и пошёл в соседний вагон.
Нужно сделать пересадку.
Быстро открыл телефон. На экране висел чат с Викой.
— Вика, я если не успею, сильно страшно будет?
Сообщение было сразу прочитано.
— Ну так, смотря что ты имеешь в виду под «страшным».
— Я просто... Правда. Я сейчас еду, тут целый вагон сумасшедших.
— Всм?
— Потом расскажу.
— Ну давай торопись, через 11 минут проверяют.
— Через 11?
— Да.
Я уставился на мелькающие провода внутри чёрного отражения моей фигуры.
— Который час?
— В телефоне посмотри, он вроде перед тобой.
— Я серьёзно.
— Так ты же только про аллею писал.
— И? Который час?
Снова посмотрел на провода. Вагон начал замедлять движение.
— 11:19.
Я закрыл глаза.
Двери открылись.
Я вышел.
Станция «Парк культуры». Она полупустая. Только двое подростков, мужчина с собачкой на руках и вдали группа китайских туристов.
Так, Сёма, нужно просто пересесть на коричневую и выйти на «Баррикадной». Пересесть на коричневую. Держи это в голове. Это ничего. Вика издевается.
Я поспешил к переходу.
«Сначала вверх, потом направо, вверх и направо».
Рука потянулась за телефоном.
Стой. Сначала дойди. Просто дойди.
Я встал на эскалатор.
Люди выглядели нормально.
Их, правда, было слишком мало, чтобы по ним что-то понять.
Я дотронулся до спины впереди стоящего мужчины.
— Мешаю?
— Нет, просто... который час?
— Не знаю.
— А можете...
— Не знаю и всё, — холодно оборвал мужик и повернул голову, показав остатки волос на загривке.
Как-то отлегло.
Я сделал шаг влево и поспешил наверх.
— Спасибо, — зачем-то проговорил я, оглянувшись.
Уже отойдя довольно далеко, я снова оглянулся.Среди семи человек, растянувшихся на эскалаторе, лысина мужика особенно выделялась.
Перед глазами возникло его лицо, и теперь до меня дошло: он не злился. Он чего-то боялся.
До фойе под куполом оставалось несколько ступеней.
И только сейчас заметил: наверху было слишком светло.
Не слепило. Просто стены теряли цвет ближе к выходу.
Люди проходили через двери и на секунду становились почти чёрными силуэтами.
Я подбежал к будке с дежурным.
— Что происходит?
— А что должно происходить?
— Свет. Вы видите этот свет?
— Ну да. Солнце. Скоро полдень.
Ну да. Как-то не очевидно для меня это было.
— Солнце.
— Да-да, оно, — занимаясь уже своими делами, пробурчал человек, скрывающийся в своём стеклянном аквариуме.
Перешёл к спуску на кольцевую.
Людей было меньше, чем на подъёме. Я проскользнул мимо единственного пассажира справа и, перепрыгивая через ступеньку, побежал вниз.
«Солнце. Конечно».
Я никогда не бывал здесь в это время...
Время.
Надо было спросить время.
Уже поздно.
Внутри кармана штанов нащупал телефон. Уже сходя с эскалатора, достал его и нажал на включение.
Экран был тёмный.
Пару раз вдавил кнопку внутрь — телефон не отвечал. На секунду появился логотип и тут же пропал.
Ничего...
И вдруг стало легче.
К полудню. Просто скоро полдень.
На станции почти никого не было.
Внутри тоннеля забился гул, и из темноты показались фонари поезда. К поезду подошли два человека.
Телефон заряжался от порта в стене. Я держал его в ладони. е
В гармошке перехода стоял мужчина с книгой. На сиденьях — трое или четверо, у дверей две девушки. Никто не выглядел встревоженным.
Табло со станциями работало. Но на нём не показывали время.
Просто сейчас было «скоро полдень».
Тут телефон задрожал, и последнее, что зацепило меня за вагон, была надпись на форточке, начинающаяся со снежинки: «Вагон оборудован кондиционером».
Я опустил глаза.
На экране горели уведомления из новостных каналов и цифры:
11:19.
Вагон под ногами начал уходить вниз. Я нажал на перезагрузку, и после долгого ожидания на экране снова загорелись те же четыре цифры.
Я открыл чат с Викой и, не разбирая того, что было написано вверху, набил сообщение:
— Это не смешно, я уже опоздал?
И выключил экран.
Я разглядывал мужчину с книгой. В какой-то момент он тоже посмотрел на меня.
— Который час? — сорвалось с губ.
— 11:19, — прошумел бородой и поправил твидовую кепку мужчина.
— Спасибо, — сказал я уже почти машинально и опустил взгляд в чат с Викой.
— Почему?
— Что значит «почему»? Я должен был уже опоздать минут на двадцать.
— Так через 11 минут только проверяют. Ты секунду назад спрашивал о времени.
— Да?
— Сёма, не играй в дурачка. Если не приедешь — напиши.
— Я заболел.
И выключил экран.
Телефон болтался на проводе.
Я сел на корточки.
Смотреть на него не хотелось.
Поезд ехал.
Если не считать станции, они не будут проходить.
Если не смотреть время, оно тоже ничего не значит.
Просто сидеть.
Нужно просто немного посидеть.
Через какое-то время я оглянулся по сторонам.
На месте бородача с книгой никого не было.
Девушек у двери тоже.
Во всём поезде осталось три человека.
На окне после снежинки надпись уже ничего не значила.
Начало тошнить.
Нужно было что-то сделать. Кому-нибудь позвонить или хотя бы выйти.
Кому позвонить?
«В скорую, наверное», — пронеслось внутри так явно и трезво.
Поезд остановился, открыл двери, и я выпрыгнул на платформу.
Очень тихо.
Поезд стоял с открытыми дверями, не издавая ни звука. Даже на соседнем пути из тоннеля ничего не было слышно.
Я пошёл по шахматным плитам станции. Каждый шаг отражался эхом по всему пространству.
Возле эскалаторов, в будке наблюдения, сидел молодой парень.
Стукнул по стеклу костяшками пальцев.
На меня обратились два заспанных глаза.
— Прости, друг.
Кабинка открылась.
— Что хотите? Дежурный по станции в дальнем углу платформы.
— Нет-нет, просто... Просто скажи, который час.
Спящие глаза уставились в монитор с четырьмя видами одного и того же изображения.
— 11:19.
— Точно?
Парень посмотрел на монитор.
— Ну да. А что?
— Ничего.
Я встал на эскалатор.
Не помню, какая это была станция. Это уже не так важно.
Эскалатор двигался вверх. На нём был только я. Через некоторое время послышался гул. Сначала далеко, он начал наростать.
Я оглянулся.Будки уже не было видно. Платформы тоже.
Только бесконечный ряд фонарей, уходивших вниз, в темноту.
Торопиться больше некуда.
Вместе с гулом наверху нарастал свет.
Свет становился ярче с каждой ступенью.
Я прикрыл глаза рукой.
Свет выжигал.
Гул изменился.
И тогда я услышал трубы.
Это было в 11:19 до полудня.
2026.
Людей было меньше, чем на подъёме. Я проскользнул мимо единственного пассажира справа и, перепрыгивая через ступеньку, побежал вниз.
«Солнце. Конечно».
Я никогда не бывал здесь в это время...
Время.
Надо было спросить время.
Уже поздно.
Внутри кармана штанов нащупал телефон. Уже сходя с эскалатора, достал его и нажал на включение.
Экран был тёмный.
Пару раз вдавил кнопку внутрь — телефон не отвечал. На секунду появился логотип и тут же пропал.
Ничего...
И вдруг стало легче.
К полудню. Просто скоро полдень.
На станции почти никого не было.
Внутри тоннеля забился гул, и из темноты показались фонари поезда. К поезду подошли два человека.
Телефон заряжался от порта в стене. Я держал его в ладони. е
В гармошке перехода стоял мужчина с книгой. На сиденьях — трое или четверо, у дверей две девушки. Никто не выглядел встревоженным.
Табло со станциями работало. Но на нём не показывали время.
Просто сейчас было «скоро полдень».
Тут телефон задрожал, и последнее, что зацепило меня за вагон, была надпись на форточке, начинающаяся со снежинки: «Вагон оборудован кондиционером».
Я опустил глаза.
На экране горели уведомления из новостных каналов и цифры:
11:19.
Вагон под ногами начал уходить вниз. Я нажал на перезагрузку, и после долгого ожидания на экране снова загорелись те же четыре цифры.
Я открыл чат с Викой и, не разбирая того, что было написано вверху, набил сообщение:
— Это не смешно, я уже опоздал?
И выключил экран.
Я разглядывал мужчину с книгой. В какой-то момент он тоже посмотрел на меня.
— Который час? — сорвалось с губ.
— 11:19, — прошумел бородой и поправил твидовую кепку мужчина.
— Спасибо, — сказал я уже почти машинально и опустил взгляд в чат с Викой.
— Почему?
— Что значит «почему»? Я должен был уже опоздать минут на двадцать.
— Так через 11 минут только проверяют. Ты секунду назад спрашивал о времени.
— Да?
— Сёма, не играй в дурачка. Если не приедешь — напиши.
— Я заболел.
И выключил экран.
Телефон болтался на проводе.
Я сел на корточки.
Смотреть на него не хотелось.
Поезд ехал.
Если не считать станции, они не будут проходить.
Если не смотреть время, оно тоже ничего не значит.
Просто сидеть.
Нужно просто немного посидеть.
Через какое-то время я оглянулся по сторонам.
На месте бородача с книгой никого не было.
Девушек у двери тоже.
Во всём поезде осталось три человека.
На окне после снежинки надпись уже ничего не значила.
Начало тошнить.
Нужно было что-то сделать. Кому-нибудь позвонить или хотя бы выйти.
Кому позвонить?
«В скорую, наверное», — пронеслось внутри так явно и трезво.
Поезд остановился, открыл двери, и я выпрыгнул на платформу.
Очень тихо.
Поезд стоял с открытыми дверями, не издавая ни звука. Даже на соседнем пути из тоннеля ничего не было слышно.
Я пошёл по шахматным плитам станции. Каждый шаг отражался эхом по всему пространству.
Возле эскалаторов, в будке наблюдения, сидел молодой парень.
Стукнул по стеклу костяшками пальцев.
На меня обратились два заспанных глаза.
— Прости, друг.
Кабинка открылась.
— Что хотите? Дежурный по станции в дальнем углу платформы.
— Нет-нет, просто... Просто скажи, который час.
Спящие глаза уставились в монитор с четырьмя видами одного и того же изображения.
— 11:19.
— Точно?
Парень посмотрел на монитор.
— Ну да. А что?
— Ничего.
Я встал на эскалатор.
Не помню, какая это была станция. Это уже не так важно.
Эскалатор двигался вверх. На нём был только я. Через некоторое время послышался гул. Сначала далеко, он начал наростать.
Я оглянулся.Будки уже не было видно. Платформы тоже.
Только бесконечный ряд фонарей, уходивших вниз, в темноту.
Торопиться больше некуда.
Вместе с гулом наверху нарастал свет.
Свет становился ярче с каждой ступенью.
Я прикрыл глаза рукой.
Свет выжигал.
Гул изменился.
И тогда я услышал трубы.
Это было в 11:19 до полудня.
2026.
Перешёл к спуску на кольцевую.
Людей было меньше, чем на подъёме. Я проскользнул мимо единственного пассажира справа и, перепрыгивая через ступеньку, побежал вниз.
«Солнце. Конечно».
Я никогда не бывал здесь в это время...
Время.
Надо было спросить время.
Уже поздно.
Внутри кармана штанов нащупал телефон. Уже сходя с эскалатора, достал его и нажал на включение.
Экран был тёмный.
Пару раз вдавил кнопку внутрь — телефон не отвечал. На секунду появился логотип и тут же пропал.
Ничего...
И вдруг стало легче.
К полудню. Просто скоро полдень.
На станции почти никого не было.
Внутри тоннеля забился гул, и из темноты показались фонари поезда. К поезду подошли два человека.
Телефон заряжался от порта в стене. Я держал его в ладони. е
В гармошке перехода стоял мужчина с книгой. На сиденьях — трое или четверо, у дверей две девушки. Никто не выглядел встревоженным.
Табло со станциями работало. Но на нём не показывали время.
Просто сейчас было «скоро полдень».
Тут телефон задрожал, и последнее, что зацепило меня за вагон, была надпись на форточке, начинающаяся со снежинки: «Вагон оборудован кондиционером».
Я опустил глаза.
На экране горели уведомления из новостных каналов и цифры:
11:19.
Вагон под ногами начал уходить вниз. Я нажал на перезагрузку, и после долгого ожидания на экране снова загорелись те же четыре цифры.
Я открыл чат с Викой и, не разбирая того, что было написано вверху, набил сообщение:
— Это не смешно, я уже опоздал?
И выключил экран.
Я разглядывал мужчину с книгой. В какой-то момент он тоже посмотрел на меня.
— Который час? — сорвалось с губ.
— 11:19, — прошумел бородой и поправил твидовую кепку мужчина.
— Спасибо, — сказал я уже почти машинально и опустил взгляд в чат с Викой.
— Почему?
— Что значит «почему»? Я должен был уже опоздать минут на двадцать.
— Так через 11 минут только проверяют. Ты секунду назад спрашивал о времени.
— Да?
— Сёма, не играй в дурачка. Если не приедешь — напиши.
— Я заболел.
И выключил экран.
Телефон болтался на проводе.
Я сел на корточки.
Смотреть на него не хотелось.
Поезд ехал.
Если не считать станции, они не будут проходить.
Если не смотреть время, оно тоже ничего не значит.
Просто сидеть.
Нужно просто немного посидеть.
Через какое-то время я оглянулся по сторонам.
На месте бородача с книгой никого не было.
Девушек у двери тоже.
Во всём поезде осталось три человека.
На окне после снежинки надпись уже ничего не значила.
Начало тошнить.
Нужно было что-то сделать. Кому-нибудь позвонить или хотя бы выйти.
Кому позвонить?
«В скорую, наверное», — пронеслось внутри так явно и трезво.
Поезд остановился, открыл двери, и я выпрыгнул на платформу.
Очень тихо.
Поезд стоял с открытыми дверями, не издавая ни звука. Даже на соседнем пути из тоннеля ничего не было слышно.
Я пошёл по шахматным плитам станции. Каждый шаг отражался эхом по всему пространству.
Возле эскалаторов, в будке наблюдения, сидел молодой парень.
Стукнул по стеклу костяшками пальцев.
На меня обратились два заспанных глаза.
— Прости, друг.
Кабинка открылась.
— Что хотите? Дежурный по станции в дальнем углу платформы.
— Нет-нет, просто... Просто скажи, который час.
Спящие глаза уставились в монитор с четырьмя видами одного и того же изображения.
— 11:19.
— Точно?
Парень посмотрел на монитор.
— Ну да. А что?
— Ничего.
Я встал на эскалатор.
Не помню, какая это была станция. Это уже не так важно.
Эскалатор двигался вверх. На нём был только я. Через некоторое время послышался гул. Сначала далеко, он начал наростать.
Я оглянулся.Будки уже не было видно. Платформы тоже.
Только бесконечный ряд фонарей, уходивших вниз, в темноту.
Торопиться больше некуда.
Вместе с гулом наверху нарастал свет.
Свет становился ярче с каждой ступенью.
Я прикрыл глаза рукой.
Свет выжигал.
Гул изменился.
И тогда я услышал трубы.
Это было в 11:19 до полудня.
2026.
Людей было меньше, чем на подъёме. Я проскользнул мимо единственного пассажира справа и, перепрыгивая через ступеньку, побежал вниз.
«Солнце. Конечно».
Я никогда не бывал здесь в это время...
Время.
Надо было спросить время.
Уже поздно.
Внутри кармана штанов нащупал телефон. Уже сходя с эскалатора, достал его и нажал на включение.
Экран был тёмный.
Пару раз вдавил кнопку внутрь — телефон не отвечал. На секунду появился логотип и тут же пропал.
Ничего...
И вдруг стало легче.
К полудню. Просто скоро полдень.
На станции почти никого не было.
Внутри тоннеля забился гул, и из темноты показались фонари поезда. К поезду подошли два человека.
Телефон заряжался от порта в стене. Я держал его в ладони. е
В гармошке перехода стоял мужчина с книгой. На сиденьях — трое или четверо, у дверей две девушки. Никто не выглядел встревоженным.
Табло со станциями работало. Но на нём не показывали время.
Просто сейчас было «скоро полдень».
Тут телефон задрожал, и последнее, что зацепило меня за вагон, была надпись на форточке, начинающаяся со снежинки: «Вагон оборудован кондиционером».
Я опустил глаза.
На экране горели уведомления из новостных каналов и цифры:
11:19.
Вагон под ногами начал уходить вниз. Я нажал на перезагрузку, и после долгого ожидания на экране снова загорелись те же четыре цифры.
Я открыл чат с Викой и, не разбирая того, что было написано вверху, набил сообщение:
— Это не смешно, я уже опоздал?
И выключил экран.
Я разглядывал мужчину с книгой. В какой-то момент он тоже посмотрел на меня.
— Который час? — сорвалось с губ.
— 11:19, — прошумел бородой и поправил твидовую кепку мужчина.
— Спасибо, — сказал я уже почти машинально и опустил взгляд в чат с Викой.
— Почему?
— Что значит «почему»? Я должен был уже опоздать минут на двадцать.
— Так через 11 минут только проверяют. Ты секунду назад спрашивал о времени.
— Да?
— Сёма, не играй в дурачка. Если не приедешь — напиши.
— Я заболел.
И выключил экран.
Телефон болтался на проводе.
Я сел на корточки.
Смотреть на него не хотелось.
Поезд ехал.
Если не считать станции, они не будут проходить.
Если не смотреть время, оно тоже ничего не значит.
Просто сидеть.
Нужно просто немного посидеть.
Через какое-то время я оглянулся по сторонам.
На месте бородача с книгой никого не было.
Девушек у двери тоже.
Во всём поезде осталось три человека.
На окне после снежинки надпись уже ничего не значила.
Начало тошнить.
Нужно было что-то сделать. Кому-нибудь позвонить или хотя бы выйти.
Кому позвонить?
«В скорую, наверное», — пронеслось внутри так явно и трезво.
Поезд остановился, открыл двери, и я выпрыгнул на платформу.
Очень тихо.
Поезд стоял с открытыми дверями, не издавая ни звука. Даже на соседнем пути из тоннеля ничего не было слышно.
Я пошёл по шахматным плитам станции. Каждый шаг отражался эхом по всему пространству.
Возле эскалаторов, в будке наблюдения, сидел молодой парень.
Стукнул по стеклу костяшками пальцев.
На меня обратились два заспанных глаза.
— Прости, друг.
Кабинка открылась.
— Что хотите? Дежурный по станции в дальнем углу платформы.
— Нет-нет, просто... Просто скажи, который час.
Спящие глаза уставились в монитор с четырьмя видами одного и того же изображения.
— 11:19.
— Точно?
Парень посмотрел на монитор.
— Ну да. А что?
— Ничего.
Я встал на эскалатор.
Не помню, какая это была станция. Это уже не так важно.
Эскалатор двигался вверх. На нём был только я. Через некоторое время послышался гул. Сначала далеко, он начал наростать.
Я оглянулся.Будки уже не было видно. Платформы тоже.
Только бесконечный ряд фонарей, уходивших вниз, в темноту.
Торопиться больше некуда.
Вместе с гулом наверху нарастал свет.
Свет становился ярче с каждой ступенью.
Я прикрыл глаза рукой.
Свет выжигал.
Гул изменился.
И тогда я услышал трубы.
Это было в 11:19 до полудня.
2026.
>>61176
Мне стало стыдно
Мне стало стыдно
>>61176
Это качественно, спасибо
Это качественно, спасибо
>>72257
Конец бы более колоритный, но автор жжот.
Конец бы более колоритный, но автор жжот.
>>72265
Мне очень понравилось как убедительно раскрывается образ хохлосексуала, и его внутренняя трагедия.. ей бы немного ещё трагичности драматизма, может быть даже качественного абсурда
Мне очень понравилось как убедительно раскрывается образ хохлосексуала, и его внутренняя трагедия.. ей бы немного ещё трагичности драматизма, может быть даже качественного абсурда
>>72638
Так всегда с великой литературой
Так всегда с великой литературой
>>72159
Вам бы иронию прокачать и важность поубавить и рассказики залетать будут
Вам бы иронию прокачать и важность поубавить и рассказики залетать будут
В небольшом дворике Петербурга бригада строителей ставила новые трубы — канализацию. Трубы были широкие и шли в основном по поверхности двора, только под проезжей частью ныряя под землю. По колено в яме, я варил сварной шов — две трубы вместе. Искры летели мне в робу и, ударяясь об неё, гасли. Я слышал множество безумных историй, которые приключались со строителями в Петербурге. То они клад найдут в подвале реставрируемого дома — сто золотых слитков, то встретят аллигатора в туннеле метро, но всё эти рассказы я считал бредом и выдумкой, обычной галлюцинацией с перепою. Когда мне рассказывали очередной бред за чашкой чаю в подсобке на перерыве, я обычно посмеивался и думал, что со мной-то точно ничего подобного не случится. Потому что жизнь вообще скучна и в ней обыденно ничего не может произойти, только если человек сам не создаст себе приключений. Часто бывало, когда я ехал в автобусе домой со смены, я задумывался: а вдруг мы сейчас попадём в аварию? Но нет, ничего такого никогда не случалось — слишком скучна была моя жизнь.
Сварной шов был почти закончен, я закурил сигарету и взял в правую руку молоток — чтобы обстучать сварку от шлака. Я отвернулся от трубы к инструментам, как вдруг чья-то рука тронула моё плечо. Из трубы по пояс высунулся измазанный в кале лысый мужчина и пытался что-то мне объяснить, махая руками. Я, дрогнув от ужаса, снял маску:
- Ты как там оказался? — спросил я его ошалело.
- Давай за мной! В трубу! Быстро, пока никто не видит. — проговорил мужчина скороговоркой и уже тянул меня за плечо, увлекая в трубу. Труба была широкой — канализационная, в неё действительно можно было залезть.
«Какого чёрта!» - подумалось мне. Это что-то совсем уже странное. Нужно позвонить бригадиру, сообщить по том, что чужой человек пробрался на участок, вызвать охрану и так далее, так далее. Но таким всё скучным и обыденным показалось мне это в тот момент, что я не стал набирать бригадира, а ещё раз посмотрел человеку из трубы в глаза. Они были безумные и неподвижные, как-то по-больному блестели на солнце. «Почему бы не нырнуть? Тут-то точно что-то особенное будет!» - пронеслось в моей голове и я, кивнув мужчине, залез плечом в трубу. Он улыбнулся мне в ответ и похлопал меня по спецовке своей потёртой кое-где окровавленной рукой.
В трубе густо пахло испражнениями и было темно. Я хотел было зажечь зажигалку, чтобы было видно, куда мы ползём, но мой спутник ногой ударил мне по руке, и зажигалка упала в коричневую жижу, совсем перестав работать. Телефон разрывался от звонков и сообщений — меня потеряли на стройке и никак не могли найти. Коллеги звонили и писали, где я. Постоянные гудки надоели, и я выключил телефон совсем. Мы ползли уже примерно с полчаса, труба иногда сужалась, иногда, наоборот, расширялась так, что можно было встать в половину роста. Несколько раз мы сворачивали налево — в рукава, которые ответвлялись от основного пути. Запах становился всё невыносимее и отвратительней, пару раз тошнота сдавливала мне горло, из глаз у меня шли потоком слёзы. Но человек, мой проводник, только посмеивался, смотря безумными глазами мне прямо в лицо. «Должно быть, привык к этой вони.» - оставалось думать мне.
- Скажи, что ты делаешь здесь, в этой трубе? — спросил я проводника, дёрнув его за ногу, чтобы он точно расслышал. В трубах сильно шумела вода, хотя мы и ползли всё время лишь в небольших ручейках.
- Я? Я здесь живу! — ответил он мне, словно посмеиваясь наивности моего вопроса. — Трубы мой дом… а вы его разрушаете! Лезете куда не следует.
- Ты о чём? Как здесь можно жить?
- Я это тебе и покажу, когда доползём. У меня своя квартира, под моховой улицей. Прямо под Тенишевским училищем живу. На поверхности поди несколько сотен миллион такое жильё стоит, а я тут бесплатно. Только не походишь особо по магазинам.
Мне стало любопытно, что это вообще такое и есть ли ещё такие же люди, и поэтому я следовал за ним дальше.
- А другие люди, кроме тебя, здесь живут? В канализации?
- Нас много, целый второй город.
- Зачем же ты меня с собой позвал?
Но он ничего мне не ответил. Лишь усмехнулся про себя ещё раз и пополз дальше.
Мы свернули в рукав налево.
- Это был последний поворот. — весело сказал он.
Труба заканчивалась большим глубоким разветвлением, оно было похоже на коридор в коммунальной квартире. Незнакомец достал из штанов большую связку ключей и поступал ими в темноте по стенке трубы. Там, где звук был полым, оказалась замочная скважина. Он открыл её и, нагнувшись, прошёл внутрь.
- Заходи! — гулко крикнул он из-за стенки, так, что я понял -- там небольшое помещение.
Я пролез следом. Запахло сильнее калом и каким-то скисшими щами. На железном ржавом потолке горела красная лампочка, на полу слева от меня стоял розовый облезший диван. Мы стояли с жильцом по колено в коричневой луже.
- Так это и есть твоя квартира?
- Да, так и живём. Хочешь чай? — подмигнул он, доставая из-за дивана с полки чайник. — Тут и плита у меня есть. Смотри!
Тогда он постучал по крючку на ржавой стене и из неё, как в научно-фантастических фильмах, выдвинулась газовая плитка с посудой. Он включил газ и поставил на плиту воду. «Не бомбанёт ли?» - спросил я себя.
- Да ты садись! — он указал на диван. — Закуривай, если куришь. Тут вентиляция есть, не переживай.
Я посмотрел на потолок и, действительно, в него был вырезан круглый люк. Из-за высоты квартиры до него можно было дотронуться рукой.
- Куда он ведёт? На улицу?
- Да, во двор Тенишевского училища. Иногда выхожу воздухом подышать, да продукты приносят. Я, знаешь, экскурсии вожу по подземке. За еду.
- Ты, значит экскурсовод? — он протянул мне кружку со сладким чаем.
- Я хлеб зарабатываю на этих трубах! А вы новые варите, пути меняете, маршруты новые делаете. Запутаться можно! Приходится каждый день всё это изучать, ползать повсюду. Каждый год что-то новое, а в итоге подземку не узнать. Как бы до квартиры моей не добрались и меня не переварили. Хотя, в старый город лезут редко… - задумчиво завершил он разговор.
Из-за стенок послышался резкий грохот, как будто пробился из скалы новый водопад. Мужчина насторожился и оглянулся. Поток воды вытек из-за двери к нам под ноги. «Что же это, затапливает подземку?» - я потянулся рукой к люку и открыл его. В квартиру ударил луч света. Проводник испуганно посмотрел на меня, прикрикнув «Вылезай!», и быстрым шагом вышел из двери в трубопровод. Через мгновение оттуда ударил поток каловых масс. Я бросился к люку и вытянул руками себя во двор училища. «Сброс!» - донёсся из-под земли его крик. Квартиру полностью затопило калом и ничего не было видно — ни дивана, ни стен и ни плиты.
Сварной шов был почти закончен, я закурил сигарету и взял в правую руку молоток — чтобы обстучать сварку от шлака. Я отвернулся от трубы к инструментам, как вдруг чья-то рука тронула моё плечо. Из трубы по пояс высунулся измазанный в кале лысый мужчина и пытался что-то мне объяснить, махая руками. Я, дрогнув от ужаса, снял маску:
- Ты как там оказался? — спросил я его ошалело.
- Давай за мной! В трубу! Быстро, пока никто не видит. — проговорил мужчина скороговоркой и уже тянул меня за плечо, увлекая в трубу. Труба была широкой — канализационная, в неё действительно можно было залезть.
«Какого чёрта!» - подумалось мне. Это что-то совсем уже странное. Нужно позвонить бригадиру, сообщить по том, что чужой человек пробрался на участок, вызвать охрану и так далее, так далее. Но таким всё скучным и обыденным показалось мне это в тот момент, что я не стал набирать бригадира, а ещё раз посмотрел человеку из трубы в глаза. Они были безумные и неподвижные, как-то по-больному блестели на солнце. «Почему бы не нырнуть? Тут-то точно что-то особенное будет!» - пронеслось в моей голове и я, кивнув мужчине, залез плечом в трубу. Он улыбнулся мне в ответ и похлопал меня по спецовке своей потёртой кое-где окровавленной рукой.
В трубе густо пахло испражнениями и было темно. Я хотел было зажечь зажигалку, чтобы было видно, куда мы ползём, но мой спутник ногой ударил мне по руке, и зажигалка упала в коричневую жижу, совсем перестав работать. Телефон разрывался от звонков и сообщений — меня потеряли на стройке и никак не могли найти. Коллеги звонили и писали, где я. Постоянные гудки надоели, и я выключил телефон совсем. Мы ползли уже примерно с полчаса, труба иногда сужалась, иногда, наоборот, расширялась так, что можно было встать в половину роста. Несколько раз мы сворачивали налево — в рукава, которые ответвлялись от основного пути. Запах становился всё невыносимее и отвратительней, пару раз тошнота сдавливала мне горло, из глаз у меня шли потоком слёзы. Но человек, мой проводник, только посмеивался, смотря безумными глазами мне прямо в лицо. «Должно быть, привык к этой вони.» - оставалось думать мне.
- Скажи, что ты делаешь здесь, в этой трубе? — спросил я проводника, дёрнув его за ногу, чтобы он точно расслышал. В трубах сильно шумела вода, хотя мы и ползли всё время лишь в небольших ручейках.
- Я? Я здесь живу! — ответил он мне, словно посмеиваясь наивности моего вопроса. — Трубы мой дом… а вы его разрушаете! Лезете куда не следует.
- Ты о чём? Как здесь можно жить?
- Я это тебе и покажу, когда доползём. У меня своя квартира, под моховой улицей. Прямо под Тенишевским училищем живу. На поверхности поди несколько сотен миллион такое жильё стоит, а я тут бесплатно. Только не походишь особо по магазинам.
Мне стало любопытно, что это вообще такое и есть ли ещё такие же люди, и поэтому я следовал за ним дальше.
- А другие люди, кроме тебя, здесь живут? В канализации?
- Нас много, целый второй город.
- Зачем же ты меня с собой позвал?
Но он ничего мне не ответил. Лишь усмехнулся про себя ещё раз и пополз дальше.
Мы свернули в рукав налево.
- Это был последний поворот. — весело сказал он.
Труба заканчивалась большим глубоким разветвлением, оно было похоже на коридор в коммунальной квартире. Незнакомец достал из штанов большую связку ключей и поступал ими в темноте по стенке трубы. Там, где звук был полым, оказалась замочная скважина. Он открыл её и, нагнувшись, прошёл внутрь.
- Заходи! — гулко крикнул он из-за стенки, так, что я понял -- там небольшое помещение.
Я пролез следом. Запахло сильнее калом и каким-то скисшими щами. На железном ржавом потолке горела красная лампочка, на полу слева от меня стоял розовый облезший диван. Мы стояли с жильцом по колено в коричневой луже.
- Так это и есть твоя квартира?
- Да, так и живём. Хочешь чай? — подмигнул он, доставая из-за дивана с полки чайник. — Тут и плита у меня есть. Смотри!
Тогда он постучал по крючку на ржавой стене и из неё, как в научно-фантастических фильмах, выдвинулась газовая плитка с посудой. Он включил газ и поставил на плиту воду. «Не бомбанёт ли?» - спросил я себя.
- Да ты садись! — он указал на диван. — Закуривай, если куришь. Тут вентиляция есть, не переживай.
Я посмотрел на потолок и, действительно, в него был вырезан круглый люк. Из-за высоты квартиры до него можно было дотронуться рукой.
- Куда он ведёт? На улицу?
- Да, во двор Тенишевского училища. Иногда выхожу воздухом подышать, да продукты приносят. Я, знаешь, экскурсии вожу по подземке. За еду.
- Ты, значит экскурсовод? — он протянул мне кружку со сладким чаем.
- Я хлеб зарабатываю на этих трубах! А вы новые варите, пути меняете, маршруты новые делаете. Запутаться можно! Приходится каждый день всё это изучать, ползать повсюду. Каждый год что-то новое, а в итоге подземку не узнать. Как бы до квартиры моей не добрались и меня не переварили. Хотя, в старый город лезут редко… - задумчиво завершил он разговор.
Из-за стенок послышался резкий грохот, как будто пробился из скалы новый водопад. Мужчина насторожился и оглянулся. Поток воды вытек из-за двери к нам под ноги. «Что же это, затапливает подземку?» - я потянулся рукой к люку и открыл его. В квартиру ударил луч света. Проводник испуганно посмотрел на меня, прикрикнув «Вылезай!», и быстрым шагом вышел из двери в трубопровод. Через мгновение оттуда ударил поток каловых масс. Я бросился к люку и вытянул руками себя во двор училища. «Сброс!» - донёсся из-под земли его крик. Квартиру полностью затопило калом и ничего не было видно — ни дивана, ни стен и ни плиты.
В небольшом дворике Петербурга бригада строителей ставила новые трубы — канализацию. Трубы были широкие и шли в основном по поверхности двора, только под проезжей частью ныряя под землю. По колено в яме, я варил сварной шов — две трубы вместе. Искры летели мне в робу и, ударяясь об неё, гасли. Я слышал множество безумных историй, которые приключались со строителями в Петербурге. То они клад найдут в подвале реставрируемого дома — сто золотых слитков, то встретят аллигатора в туннеле метро, но всё эти рассказы я считал бредом и выдумкой, обычной галлюцинацией с перепою. Когда мне рассказывали очередной бред за чашкой чаю в подсобке на перерыве, я обычно посмеивался и думал, что со мной-то точно ничего подобного не случится. Потому что жизнь вообще скучна и в ней обыденно ничего не может произойти, только если человек сам не создаст себе приключений. Часто бывало, когда я ехал в автобусе домой со смены, я задумывался: а вдруг мы сейчас попадём в аварию? Но нет, ничего такого никогда не случалось — слишком скучна была моя жизнь.
Сварной шов был почти закончен, я закурил сигарету и взял в правую руку молоток — чтобы обстучать сварку от шлака. Я отвернулся от трубы к инструментам, как вдруг чья-то рука тронула моё плечо. Из трубы по пояс высунулся измазанный в кале лысый мужчина и пытался что-то мне объяснить, махая руками. Я, дрогнув от ужаса, снял маску:
- Ты как там оказался? — спросил я его ошалело.
- Давай за мной! В трубу! Быстро, пока никто не видит. — проговорил мужчина скороговоркой и уже тянул меня за плечо, увлекая в трубу. Труба была широкой — канализационная, в неё действительно можно было залезть.
«Какого чёрта!» - подумалось мне. Это что-то совсем уже странное. Нужно позвонить бригадиру, сообщить по том, что чужой человек пробрался на участок, вызвать охрану и так далее, так далее. Но таким всё скучным и обыденным показалось мне это в тот момент, что я не стал набирать бригадира, а ещё раз посмотрел человеку из трубы в глаза. Они были безумные и неподвижные, как-то по-больному блестели на солнце. «Почему бы не нырнуть? Тут-то точно что-то особенное будет!» - пронеслось в моей голове и я, кивнув мужчине, залез плечом в трубу. Он улыбнулся мне в ответ и похлопал меня по спецовке своей потёртой кое-где окровавленной рукой.
В трубе густо пахло испражнениями и было темно. Я хотел было зажечь зажигалку, чтобы было видно, куда мы ползём, но мой спутник ногой ударил мне по руке, и зажигалка упала в коричневую жижу, совсем перестав работать. Телефон разрывался от звонков и сообщений — меня потеряли на стройке и никак не могли найти. Коллеги звонили и писали, где я. Постоянные гудки надоели, и я выключил телефон совсем. Мы ползли уже примерно с полчаса, труба иногда сужалась, иногда, наоборот, расширялась так, что можно было встать в половину роста. Несколько раз мы сворачивали налево — в рукава, которые ответвлялись от основного пути. Запах становился всё невыносимее и отвратительней, пару раз тошнота сдавливала мне горло, из глаз у меня шли потоком слёзы. Но человек, мой проводник, только посмеивался, смотря безумными глазами мне прямо в лицо. «Должно быть, привык к этой вони.» - оставалось думать мне.
- Скажи, что ты делаешь здесь, в этой трубе? — спросил я проводника, дёрнув его за ногу, чтобы он точно расслышал. В трубах сильно шумела вода, хотя мы и ползли всё время лишь в небольших ручейках.
- Я? Я здесь живу! — ответил он мне, словно посмеиваясь наивности моего вопроса. — Трубы мой дом… а вы его разрушаете! Лезете куда не следует.
- Ты о чём? Как здесь можно жить?
- Я это тебе и покажу, когда доползём. У меня своя квартира, под моховой улицей. Прямо под Тенишевским училищем живу. На поверхности поди несколько сотен миллион такое жильё стоит, а я тут бесплатно. Только не походишь особо по магазинам.
Мне стало любопытно, что это вообще такое и есть ли ещё такие же люди, и поэтому я следовал за ним дальше.
- А другие люди, кроме тебя, здесь живут? В канализации?
- Нас много, целый второй город.
- Зачем же ты меня с собой позвал?
Но он ничего мне не ответил. Лишь усмехнулся про себя ещё раз и пополз дальше.
Мы свернули в рукав налево.
- Это был последний поворот. — весело сказал он.
Труба заканчивалась большим глубоким разветвлением, оно было похоже на коридор в коммунальной квартире. Незнакомец достал из штанов большую связку ключей и поступал ими в темноте по стенке трубы. Там, где звук был полым, оказалась замочная скважина. Он открыл её и, нагнувшись, прошёл внутрь.
- Заходи! — гулко крикнул он из-за стенки, так, что я понял -- там небольшое помещение.
Я пролез следом. Запахло сильнее калом и каким-то скисшими щами. На железном ржавом потолке горела красная лампочка, на полу слева от меня стоял розовый облезший диван. Мы стояли с жильцом по колено в коричневой луже.
- Так это и есть твоя квартира?
- Да, так и живём. Хочешь чай? — подмигнул он, доставая из-за дивана с полки чайник. — Тут и плита у меня есть. Смотри!
Тогда он постучал по крючку на ржавой стене и из неё, как в научно-фантастических фильмах, выдвинулась газовая плитка с посудой. Он включил газ и поставил на плиту воду. «Не бомбанёт ли?» - спросил я себя.
- Да ты садись! — он указал на диван. — Закуривай, если куришь. Тут вентиляция есть, не переживай.
Я посмотрел на потолок и, действительно, в него был вырезан круглый люк. Из-за высоты квартиры до него можно было дотронуться рукой.
- Куда он ведёт? На улицу?
- Да, во двор Тенишевского училища. Иногда выхожу воздухом подышать, да продукты приносят. Я, знаешь, экскурсии вожу по подземке. За еду.
- Ты, значит экскурсовод? — он протянул мне кружку со сладким чаем.
- Я хлеб зарабатываю на этих трубах! А вы новые варите, пути меняете, маршруты новые делаете. Запутаться можно! Приходится каждый день всё это изучать, ползать повсюду. Каждый год что-то новое, а в итоге подземку не узнать. Как бы до квартиры моей не добрались и меня не переварили. Хотя, в старый город лезут редко… - задумчиво завершил он разговор.
Из-за стенок послышался резкий грохот, как будто пробился из скалы новый водопад. Мужчина насторожился и оглянулся. Поток воды вытек из-за двери к нам под ноги. «Что же это, затапливает подземку?» - я потянулся рукой к люку и открыл его. В квартиру ударил луч света. Проводник испуганно посмотрел на меня, прикрикнув «Вылезай!», и быстрым шагом вышел из двери в трубопровод. Через мгновение оттуда ударил поток каловых масс. Я бросился к люку и вытянул руками себя во двор училища. «Сброс!» - донёсся из-под земли его крик. Квартиру полностью затопило калом и ничего не было видно — ни дивана, ни стен и ни плиты.
Сварной шов был почти закончен, я закурил сигарету и взял в правую руку молоток — чтобы обстучать сварку от шлака. Я отвернулся от трубы к инструментам, как вдруг чья-то рука тронула моё плечо. Из трубы по пояс высунулся измазанный в кале лысый мужчина и пытался что-то мне объяснить, махая руками. Я, дрогнув от ужаса, снял маску:
- Ты как там оказался? — спросил я его ошалело.
- Давай за мной! В трубу! Быстро, пока никто не видит. — проговорил мужчина скороговоркой и уже тянул меня за плечо, увлекая в трубу. Труба была широкой — канализационная, в неё действительно можно было залезть.
«Какого чёрта!» - подумалось мне. Это что-то совсем уже странное. Нужно позвонить бригадиру, сообщить по том, что чужой человек пробрался на участок, вызвать охрану и так далее, так далее. Но таким всё скучным и обыденным показалось мне это в тот момент, что я не стал набирать бригадира, а ещё раз посмотрел человеку из трубы в глаза. Они были безумные и неподвижные, как-то по-больному блестели на солнце. «Почему бы не нырнуть? Тут-то точно что-то особенное будет!» - пронеслось в моей голове и я, кивнув мужчине, залез плечом в трубу. Он улыбнулся мне в ответ и похлопал меня по спецовке своей потёртой кое-где окровавленной рукой.
В трубе густо пахло испражнениями и было темно. Я хотел было зажечь зажигалку, чтобы было видно, куда мы ползём, но мой спутник ногой ударил мне по руке, и зажигалка упала в коричневую жижу, совсем перестав работать. Телефон разрывался от звонков и сообщений — меня потеряли на стройке и никак не могли найти. Коллеги звонили и писали, где я. Постоянные гудки надоели, и я выключил телефон совсем. Мы ползли уже примерно с полчаса, труба иногда сужалась, иногда, наоборот, расширялась так, что можно было встать в половину роста. Несколько раз мы сворачивали налево — в рукава, которые ответвлялись от основного пути. Запах становился всё невыносимее и отвратительней, пару раз тошнота сдавливала мне горло, из глаз у меня шли потоком слёзы. Но человек, мой проводник, только посмеивался, смотря безумными глазами мне прямо в лицо. «Должно быть, привык к этой вони.» - оставалось думать мне.
- Скажи, что ты делаешь здесь, в этой трубе? — спросил я проводника, дёрнув его за ногу, чтобы он точно расслышал. В трубах сильно шумела вода, хотя мы и ползли всё время лишь в небольших ручейках.
- Я? Я здесь живу! — ответил он мне, словно посмеиваясь наивности моего вопроса. — Трубы мой дом… а вы его разрушаете! Лезете куда не следует.
- Ты о чём? Как здесь можно жить?
- Я это тебе и покажу, когда доползём. У меня своя квартира, под моховой улицей. Прямо под Тенишевским училищем живу. На поверхности поди несколько сотен миллион такое жильё стоит, а я тут бесплатно. Только не походишь особо по магазинам.
Мне стало любопытно, что это вообще такое и есть ли ещё такие же люди, и поэтому я следовал за ним дальше.
- А другие люди, кроме тебя, здесь живут? В канализации?
- Нас много, целый второй город.
- Зачем же ты меня с собой позвал?
Но он ничего мне не ответил. Лишь усмехнулся про себя ещё раз и пополз дальше.
Мы свернули в рукав налево.
- Это был последний поворот. — весело сказал он.
Труба заканчивалась большим глубоким разветвлением, оно было похоже на коридор в коммунальной квартире. Незнакомец достал из штанов большую связку ключей и поступал ими в темноте по стенке трубы. Там, где звук был полым, оказалась замочная скважина. Он открыл её и, нагнувшись, прошёл внутрь.
- Заходи! — гулко крикнул он из-за стенки, так, что я понял -- там небольшое помещение.
Я пролез следом. Запахло сильнее калом и каким-то скисшими щами. На железном ржавом потолке горела красная лампочка, на полу слева от меня стоял розовый облезший диван. Мы стояли с жильцом по колено в коричневой луже.
- Так это и есть твоя квартира?
- Да, так и живём. Хочешь чай? — подмигнул он, доставая из-за дивана с полки чайник. — Тут и плита у меня есть. Смотри!
Тогда он постучал по крючку на ржавой стене и из неё, как в научно-фантастических фильмах, выдвинулась газовая плитка с посудой. Он включил газ и поставил на плиту воду. «Не бомбанёт ли?» - спросил я себя.
- Да ты садись! — он указал на диван. — Закуривай, если куришь. Тут вентиляция есть, не переживай.
Я посмотрел на потолок и, действительно, в него был вырезан круглый люк. Из-за высоты квартиры до него можно было дотронуться рукой.
- Куда он ведёт? На улицу?
- Да, во двор Тенишевского училища. Иногда выхожу воздухом подышать, да продукты приносят. Я, знаешь, экскурсии вожу по подземке. За еду.
- Ты, значит экскурсовод? — он протянул мне кружку со сладким чаем.
- Я хлеб зарабатываю на этих трубах! А вы новые варите, пути меняете, маршруты новые делаете. Запутаться можно! Приходится каждый день всё это изучать, ползать повсюду. Каждый год что-то новое, а в итоге подземку не узнать. Как бы до квартиры моей не добрались и меня не переварили. Хотя, в старый город лезут редко… - задумчиво завершил он разговор.
Из-за стенок послышался резкий грохот, как будто пробился из скалы новый водопад. Мужчина насторожился и оглянулся. Поток воды вытек из-за двери к нам под ноги. «Что же это, затапливает подземку?» - я потянулся рукой к люку и открыл его. В квартиру ударил луч света. Проводник испуганно посмотрел на меня, прикрикнув «Вылезай!», и быстрым шагом вышел из двери в трубопровод. Через мгновение оттуда ударил поток каловых масс. Я бросился к люку и вытянул руками себя во двор училища. «Сброс!» - донёсся из-под земли его крик. Квартиру полностью затопило калом и ничего не было видно — ни дивана, ни стен и ни плиты.
"Как умирают капли дождя."
Это не исповедь, и в этом нет ничего, что должно меня оправдать или снять с меня вину. Я просто должен это рассказать.
Это прозошло на протяжении тех лет, что я прожил в небольшом дворике на восточной окраине нашего города. Ещё с детства помню, как во двор из шестого дома выходил мужчина с пожилой женщиной и гулял кругами, громко отсчитывая каждый шаг. Эта женщина садилась на лавочку и долго смотрела во двор на играющих детей, а он всё шагал, обходя дом кругами, и прикрикивал: «152, 153, 154...». Нам он тогда не казался взрослым мужчиной. Скорее огромным ребёнком-переростком. Мы его боялись, потом сторонились, а в конце начали ненавидеть и издеваться. Но происходило это постепенно.
Когда нам с друзьями исполнилось по девять-десять лет, этот мужчина перестал быть для нас просто странным объектом из соседнего дома. Это случилось летом, перед четвёртым классом. Поначалу мы следили за ним издалека, прячась в кустарнике, растущем кругом пятиэтажек. Это продолжалось с неделю. Затем начали играть в партизанов: бегали за ним, как бы выслеживая, со страхом прячась в листве. И уже через месяц мы делали это довольно лихо. Конечно, происходило это не каждый день, только когда становилось совсем скучно.
Точную дату уже не вспомню. Но однажды мужчина обошёл дом с той стороны, где не сидела старушка. Федя, самый младший из нас, подбежал к нему так близко, что тот его заметил. Мужик замер. Потом закружился на месте и начал медленно приближаться к Феде. Федя стоял как врытый в землю. Когда гигант подошёл вплотную, он вдруг выбросил ногу и с размаху дал Феде такого пендаля, что тот отлетел прямо к нам в кусты. Мужик развернулся и с криком «Так не можно!» убежал за дом.
Мы же начали истерически хохотать. Это и стало нашей главной забавой — подобраться к мужику как можно ближе и успеть отскочить. Если он кого-то ловил, остальные налетали на него, пока он крутился. Мы бегали вокруг, били его руками и ногами, кидались галькой, ветками, кусками асфальта. Иногда игра тянулась слишком долго. Тогда кто-нибудь из самых смелых подходил и первым давал мужику пинка.
Наступил сентябрь, и играть мы стали реже. Теперь мы заставали его только вечером. В такой вечер игра была закончена, и мы начали расходиться. По дороге к своему дому, на повороте тропинки, я услышал знакомый голос: «Не можно, мама, так не можно, это злые». Из-за кустарника было видно лицо гиганта: из его глаз текли слезы. В ответ на это спокойным голосом прозвучало:
— Мишенька, видишь? Капают. Что я тебе говорила?
— Дождинкам плохо.
— Ну так и переставай плакать.
Придя домой, я рассказал всё отцу. Лицо папы посерело. Он рассказал мне об этом человеке и пожилой женщине. Оказалось, Миша, которого мы считали ребёнком-переростком, был ровесником моего отца. А пожилая женщина — его матерью. Главное, что я вынес, — что если я снова буду так делать, то отец меня хорошенько выпорет. Папа приказал завтра прийти к этой бабушке во всём признаться.
На следующий день я не пошёл к пожилой женщине — было страшно, а ещё стыдно перед пацанами. Но отчего-то каждый раз, когда предлагали задевать Мишу, я отказывался и теперь просто сидел в кустах.
К поздней осени мы всё реже пересекались с Мишей. Зимой не видели его совсем. К концу весны он снова начал выходить. Ребята опять забавлялись с ним. А я сидел в кустах и смотрел. И вот в один из дней, сидя в кустах, я почувствовал, что кто-то подхватил меня за ухо сильными пальцами и вытащил из зарослей.
— Что я говорил?
— Папа, ай!
Отец потащил меня к старушке, сидящей возле подъезда.
— Наталья Владимировна, я пришёл перед вами извиниться, и чтобы мой сын ещё раз попросил у вас прощения.
— Витя, почему ещё раз?
Отец кашлянул и перевел взгляд от бабушки на меня. Я знал этот взгляд: в нём уже чувствовалось, как ремень будет ложиться на мою кожу.
— Наталья Владимировна, простите, я с этим оборванцем поговорю потом, а пока он сейчас всё сам скажет.
Он дёрнул меня за плечо и выставил перед собой.
Я рассказал, что мы делали, но имён не называл — нельзя же так подставлять пацанов. Но я думаю, что Наталья Владимировна всё поняла. Она грустно улыбнулась и сказала:
— Сколько поколений сменилось, а дети всё такие же жестокие.
В тот момент мне стало так стыдно, что я, спрятавшись за отца, начал хлюпать носом. Я почувствовал, как отец раскалился, и услышал, как звенит пряжка ремня.
— Витя, не делай этого. Он не от страха, — быстро проговорила старушка. — Я знаю.
Придя домой, отец не стал пороть меня, но тем летом на улицу я выходил только в магазин и обратно. Отец выбрал тот, дорога к которому не проходила мимо дома Натальи Владимировны и Миши. Папа запретил, да и мне было стыдно. Но уже как-то по-другому. Только один раз, встретившись в магазине с друзьями, я сказал, что наказан за то, что сжёг мамину плойку, когда пытался что-то склеить. Ребята меня поняли и больше не спрашивали даже в сентябре.
Прошёл год, и Миша перестал появляться во дворе долгое время. А потом вышел и начал долго ходить вокруг дома. Он был весь заросший и хмурый. Миша ходил вокруг дома до самого утра. Когда я вернулся из школы, папа сказал, что мы больше не увидим Мишу.
Я спросил, почему.
Он ответил, что его забрали в интернат.
На вопрос о Наталье Владимировне отец сухо прервал меня двумя словами: «Она умерла».
Прошли годы. Я закончил институт, отслужил, уехал из города и приезжал к родителям всё реже. Двор почти не менялся. Только заросли стали гуще, лавочки перекрасили, а детей под окнами я уже не знал.
Однажды осенью я снова приехал домой. Вечером долго сидели с отцом на кухне, потом все легли. В ночь не спалось: казалось, что кто-то кричит во дворе. Я вышел покурить на балкон и увидел, как пожилой человек ходит вокруг дома и кричит. Я оделся и быстро спустился вниз. Подбежав к этому человеку, я сразу узнал Мишу. Только теперь он казался меньше. В детстве он был для нас почти великаном.
— Миша.
— Да.
— Ты помнишь меня?
По лицу пожилого человека скользнула тень листьев. И он быстро ответил:
— Да.
— Ты на меня злишься?
— Нет.
— Прости меня, Миша.
— Ты как я.
— Как это?
— Хороший.
— Но я делал больно тебе.
— Ты хороший, я знаю.
Он смотрел на меня без толики злобы — голубыми, но уже по-пожилому туманными глазами.
— Миша, а что ты здесь делаешь? Ты же не должен быть тут.
— Я к маме.
— Но она...
— Она стала дождём.
— Как это?
— Мама говорила: дождю больно, когда он падает. Потом капля исчезает.
Он помолчал.
— Но она не совсем исчезает. Она потом облако. Лёгкое. Пушистое.
— Зачем?
— Чтобы люди смотрели. Когда им плохо. И знали, что дождю уже не больно.
Я смотрел на местами запинащегося пожилого человека и никак не мог увидеть того гиганта, которого помнил с детства.
— Я тоже стану как капли дождя. Мне пора.
Пожилой человек, обхватив свою трость, ещё пару раз обошёл дом. Встал перед входом, посмотрел на лавочку возле подъезда и исчез в темноте.
Я немного постоял возле двери, развернулся и ушёл.
Ночью пошёл дождь. К утру он так и не закончился.
Вечером мы узнали, что Миша умер.
Это не исповедь, и в этом нет ничего, что должно меня оправдать или снять с меня вину. Я просто должен это рассказать.
Это прозошло на протяжении тех лет, что я прожил в небольшом дворике на восточной окраине нашего города. Ещё с детства помню, как во двор из шестого дома выходил мужчина с пожилой женщиной и гулял кругами, громко отсчитывая каждый шаг. Эта женщина садилась на лавочку и долго смотрела во двор на играющих детей, а он всё шагал, обходя дом кругами, и прикрикивал: «152, 153, 154...». Нам он тогда не казался взрослым мужчиной. Скорее огромным ребёнком-переростком. Мы его боялись, потом сторонились, а в конце начали ненавидеть и издеваться. Но происходило это постепенно.
Когда нам с друзьями исполнилось по девять-десять лет, этот мужчина перестал быть для нас просто странным объектом из соседнего дома. Это случилось летом, перед четвёртым классом. Поначалу мы следили за ним издалека, прячась в кустарнике, растущем кругом пятиэтажек. Это продолжалось с неделю. Затем начали играть в партизанов: бегали за ним, как бы выслеживая, со страхом прячась в листве. И уже через месяц мы делали это довольно лихо. Конечно, происходило это не каждый день, только когда становилось совсем скучно.
Точную дату уже не вспомню. Но однажды мужчина обошёл дом с той стороны, где не сидела старушка. Федя, самый младший из нас, подбежал к нему так близко, что тот его заметил. Мужик замер. Потом закружился на месте и начал медленно приближаться к Феде. Федя стоял как врытый в землю. Когда гигант подошёл вплотную, он вдруг выбросил ногу и с размаху дал Феде такого пендаля, что тот отлетел прямо к нам в кусты. Мужик развернулся и с криком «Так не можно!» убежал за дом.
Мы же начали истерически хохотать. Это и стало нашей главной забавой — подобраться к мужику как можно ближе и успеть отскочить. Если он кого-то ловил, остальные налетали на него, пока он крутился. Мы бегали вокруг, били его руками и ногами, кидались галькой, ветками, кусками асфальта. Иногда игра тянулась слишком долго. Тогда кто-нибудь из самых смелых подходил и первым давал мужику пинка.
Наступил сентябрь, и играть мы стали реже. Теперь мы заставали его только вечером. В такой вечер игра была закончена, и мы начали расходиться. По дороге к своему дому, на повороте тропинки, я услышал знакомый голос: «Не можно, мама, так не можно, это злые». Из-за кустарника было видно лицо гиганта: из его глаз текли слезы. В ответ на это спокойным голосом прозвучало:
— Мишенька, видишь? Капают. Что я тебе говорила?
— Дождинкам плохо.
— Ну так и переставай плакать.
Придя домой, я рассказал всё отцу. Лицо папы посерело. Он рассказал мне об этом человеке и пожилой женщине. Оказалось, Миша, которого мы считали ребёнком-переростком, был ровесником моего отца. А пожилая женщина — его матерью. Главное, что я вынес, — что если я снова буду так делать, то отец меня хорошенько выпорет. Папа приказал завтра прийти к этой бабушке во всём признаться.
На следующий день я не пошёл к пожилой женщине — было страшно, а ещё стыдно перед пацанами. Но отчего-то каждый раз, когда предлагали задевать Мишу, я отказывался и теперь просто сидел в кустах.
К поздней осени мы всё реже пересекались с Мишей. Зимой не видели его совсем. К концу весны он снова начал выходить. Ребята опять забавлялись с ним. А я сидел в кустах и смотрел. И вот в один из дней, сидя в кустах, я почувствовал, что кто-то подхватил меня за ухо сильными пальцами и вытащил из зарослей.
— Что я говорил?
— Папа, ай!
Отец потащил меня к старушке, сидящей возле подъезда.
— Наталья Владимировна, я пришёл перед вами извиниться, и чтобы мой сын ещё раз попросил у вас прощения.
— Витя, почему ещё раз?
Отец кашлянул и перевел взгляд от бабушки на меня. Я знал этот взгляд: в нём уже чувствовалось, как ремень будет ложиться на мою кожу.
— Наталья Владимировна, простите, я с этим оборванцем поговорю потом, а пока он сейчас всё сам скажет.
Он дёрнул меня за плечо и выставил перед собой.
Я рассказал, что мы делали, но имён не называл — нельзя же так подставлять пацанов. Но я думаю, что Наталья Владимировна всё поняла. Она грустно улыбнулась и сказала:
— Сколько поколений сменилось, а дети всё такие же жестокие.
В тот момент мне стало так стыдно, что я, спрятавшись за отца, начал хлюпать носом. Я почувствовал, как отец раскалился, и услышал, как звенит пряжка ремня.
— Витя, не делай этого. Он не от страха, — быстро проговорила старушка. — Я знаю.
Придя домой, отец не стал пороть меня, но тем летом на улицу я выходил только в магазин и обратно. Отец выбрал тот, дорога к которому не проходила мимо дома Натальи Владимировны и Миши. Папа запретил, да и мне было стыдно. Но уже как-то по-другому. Только один раз, встретившись в магазине с друзьями, я сказал, что наказан за то, что сжёг мамину плойку, когда пытался что-то склеить. Ребята меня поняли и больше не спрашивали даже в сентябре.
Прошёл год, и Миша перестал появляться во дворе долгое время. А потом вышел и начал долго ходить вокруг дома. Он был весь заросший и хмурый. Миша ходил вокруг дома до самого утра. Когда я вернулся из школы, папа сказал, что мы больше не увидим Мишу.
Я спросил, почему.
Он ответил, что его забрали в интернат.
На вопрос о Наталье Владимировне отец сухо прервал меня двумя словами: «Она умерла».
Прошли годы. Я закончил институт, отслужил, уехал из города и приезжал к родителям всё реже. Двор почти не менялся. Только заросли стали гуще, лавочки перекрасили, а детей под окнами я уже не знал.
Однажды осенью я снова приехал домой. Вечером долго сидели с отцом на кухне, потом все легли. В ночь не спалось: казалось, что кто-то кричит во дворе. Я вышел покурить на балкон и увидел, как пожилой человек ходит вокруг дома и кричит. Я оделся и быстро спустился вниз. Подбежав к этому человеку, я сразу узнал Мишу. Только теперь он казался меньше. В детстве он был для нас почти великаном.
— Миша.
— Да.
— Ты помнишь меня?
По лицу пожилого человека скользнула тень листьев. И он быстро ответил:
— Да.
— Ты на меня злишься?
— Нет.
— Прости меня, Миша.
— Ты как я.
— Как это?
— Хороший.
— Но я делал больно тебе.
— Ты хороший, я знаю.
Он смотрел на меня без толики злобы — голубыми, но уже по-пожилому туманными глазами.
— Миша, а что ты здесь делаешь? Ты же не должен быть тут.
— Я к маме.
— Но она...
— Она стала дождём.
— Как это?
— Мама говорила: дождю больно, когда он падает. Потом капля исчезает.
Он помолчал.
— Но она не совсем исчезает. Она потом облако. Лёгкое. Пушистое.
— Зачем?
— Чтобы люди смотрели. Когда им плохо. И знали, что дождю уже не больно.
Я смотрел на местами запинащегося пожилого человека и никак не мог увидеть того гиганта, которого помнил с детства.
— Я тоже стану как капли дождя. Мне пора.
Пожилой человек, обхватив свою трость, ещё пару раз обошёл дом. Встал перед входом, посмотрел на лавочку возле подъезда и исчез в темноте.
Я немного постоял возле двери, развернулся и ушёл.
Ночью пошёл дождь. К утру он так и не закончился.
Вечером мы узнали, что Миша умер.
"Как умирают капли дождя."
Это не исповедь, и в этом нет ничего, что должно меня оправдать или снять с меня вину. Я просто должен это рассказать.
Это прозошло на протяжении тех лет, что я прожил в небольшом дворике на восточной окраине нашего города. Ещё с детства помню, как во двор из шестого дома выходил мужчина с пожилой женщиной и гулял кругами, громко отсчитывая каждый шаг. Эта женщина садилась на лавочку и долго смотрела во двор на играющих детей, а он всё шагал, обходя дом кругами, и прикрикивал: «152, 153, 154...». Нам он тогда не казался взрослым мужчиной. Скорее огромным ребёнком-переростком. Мы его боялись, потом сторонились, а в конце начали ненавидеть и издеваться. Но происходило это постепенно.
Когда нам с друзьями исполнилось по девять-десять лет, этот мужчина перестал быть для нас просто странным объектом из соседнего дома. Это случилось летом, перед четвёртым классом. Поначалу мы следили за ним издалека, прячась в кустарнике, растущем кругом пятиэтажек. Это продолжалось с неделю. Затем начали играть в партизанов: бегали за ним, как бы выслеживая, со страхом прячась в листве. И уже через месяц мы делали это довольно лихо. Конечно, происходило это не каждый день, только когда становилось совсем скучно.
Точную дату уже не вспомню. Но однажды мужчина обошёл дом с той стороны, где не сидела старушка. Федя, самый младший из нас, подбежал к нему так близко, что тот его заметил. Мужик замер. Потом закружился на месте и начал медленно приближаться к Феде. Федя стоял как врытый в землю. Когда гигант подошёл вплотную, он вдруг выбросил ногу и с размаху дал Феде такого пендаля, что тот отлетел прямо к нам в кусты. Мужик развернулся и с криком «Так не можно!» убежал за дом.
Мы же начали истерически хохотать. Это и стало нашей главной забавой — подобраться к мужику как можно ближе и успеть отскочить. Если он кого-то ловил, остальные налетали на него, пока он крутился. Мы бегали вокруг, били его руками и ногами, кидались галькой, ветками, кусками асфальта. Иногда игра тянулась слишком долго. Тогда кто-нибудь из самых смелых подходил и первым давал мужику пинка.
Наступил сентябрь, и играть мы стали реже. Теперь мы заставали его только вечером. В такой вечер игра была закончена, и мы начали расходиться. По дороге к своему дому, на повороте тропинки, я услышал знакомый голос: «Не можно, мама, так не можно, это злые». Из-за кустарника было видно лицо гиганта: из его глаз текли слезы. В ответ на это спокойным голосом прозвучало:
— Мишенька, видишь? Капают. Что я тебе говорила?
— Дождинкам плохо.
— Ну так и переставай плакать.
Придя домой, я рассказал всё отцу. Лицо папы посерело. Он рассказал мне об этом человеке и пожилой женщине. Оказалось, Миша, которого мы считали ребёнком-переростком, был ровесником моего отца. А пожилая женщина — его матерью. Главное, что я вынес, — что если я снова буду так делать, то отец меня хорошенько выпорет. Папа приказал завтра прийти к этой бабушке во всём признаться.
На следующий день я не пошёл к пожилой женщине — было страшно, а ещё стыдно перед пацанами. Но отчего-то каждый раз, когда предлагали задевать Мишу, я отказывался и теперь просто сидел в кустах.
К поздней осени мы всё реже пересекались с Мишей. Зимой не видели его совсем. К концу весны он снова начал выходить. Ребята опять забавлялись с ним. А я сидел в кустах и смотрел. И вот в один из дней, сидя в кустах, я почувствовал, что кто-то подхватил меня за ухо сильными пальцами и вытащил из зарослей.
— Что я говорил?
— Папа, ай!
Отец потащил меня к старушке, сидящей возле подъезда.
— Наталья Владимировна, я пришёл перед вами извиниться, и чтобы мой сын ещё раз попросил у вас прощения.
— Витя, почему ещё раз?
Отец кашлянул и перевел взгляд от бабушки на меня. Я знал этот взгляд: в нём уже чувствовалось, как ремень будет ложиться на мою кожу.
— Наталья Владимировна, простите, я с этим оборванцем поговорю потом, а пока он сейчас всё сам скажет.
Он дёрнул меня за плечо и выставил перед собой.
Я рассказал, что мы делали, но имён не называл — нельзя же так подставлять пацанов. Но я думаю, что Наталья Владимировна всё поняла. Она грустно улыбнулась и сказала:
— Сколько поколений сменилось, а дети всё такие же жестокие.
В тот момент мне стало так стыдно, что я, спрятавшись за отца, начал хлюпать носом. Я почувствовал, как отец раскалился, и услышал, как звенит пряжка ремня.
— Витя, не делай этого. Он не от страха, — быстро проговорила старушка. — Я знаю.
Придя домой, отец не стал пороть меня, но тем летом на улицу я выходил только в магазин и обратно. Отец выбрал тот, дорога к которому не проходила мимо дома Натальи Владимировны и Миши. Папа запретил, да и мне было стыдно. Но уже как-то по-другому. Только один раз, встретившись в магазине с друзьями, я сказал, что наказан за то, что сжёг мамину плойку, когда пытался что-то склеить. Ребята меня поняли и больше не спрашивали даже в сентябре.
Прошёл год, и Миша перестал появляться во дворе долгое время. А потом вышел и начал долго ходить вокруг дома. Он был весь заросший и хмурый. Миша ходил вокруг дома до самого утра. Когда я вернулся из школы, папа сказал, что мы больше не увидим Мишу.
Я спросил, почему.
Он ответил, что его забрали в интернат.
На вопрос о Наталье Владимировне отец сухо прервал меня двумя словами: «Она умерла».
Прошли годы. Я закончил институт, отслужил, уехал из города и приезжал к родителям всё реже. Двор почти не менялся. Только заросли стали гуще, лавочки перекрасили, а детей под окнами я уже не знал.
Однажды осенью я снова приехал домой. Вечером долго сидели с отцом на кухне, потом все легли. В ночь не спалось: казалось, что кто-то кричит во дворе. Я вышел покурить на балкон и увидел, как пожилой человек ходит вокруг дома и кричит. Я оделся и быстро спустился вниз. Подбежав к этому человеку, я сразу узнал Мишу. Только теперь он казался меньше. В детстве он был для нас почти великаном.
— Миша.
— Да.
— Ты помнишь меня?
По лицу пожилого человека скользнула тень листьев. И он быстро ответил:
— Да.
— Ты на меня злишься?
— Нет.
— Прости меня, Миша.
— Ты как я.
— Как это?
— Хороший.
— Но я делал больно тебе.
— Ты хороший, я знаю.
Он смотрел на меня без толики злобы — голубыми, но уже по-пожилому туманными глазами.
— Миша, а что ты здесь делаешь? Ты же не должен быть тут.
— Я к маме.
— Но она...
— Она стала дождём.
— Как это?
— Мама говорила: дождю больно, когда он падает. Потом капля исчезает.
Он помолчал.
— Но она не совсем исчезает. Она потом облако. Лёгкое. Пушистое.
— Зачем?
— Чтобы люди смотрели. Когда им плохо. И знали, что дождю уже не больно.
Я смотрел на местами запинащегося пожилого человека и никак не мог увидеть того гиганта, которого помнил с детства.
— Я тоже стану как капли дождя. Мне пора.
Пожилой человек, обхватив свою трость, ещё пару раз обошёл дом. Встал перед входом, посмотрел на лавочку возле подъезда и исчез в темноте.
Я немного постоял возле двери, развернулся и ушёл.
Ночью пошёл дождь. К утру он так и не закончился.
Вечером мы узнали, что Миша умер.
Это не исповедь, и в этом нет ничего, что должно меня оправдать или снять с меня вину. Я просто должен это рассказать.
Это прозошло на протяжении тех лет, что я прожил в небольшом дворике на восточной окраине нашего города. Ещё с детства помню, как во двор из шестого дома выходил мужчина с пожилой женщиной и гулял кругами, громко отсчитывая каждый шаг. Эта женщина садилась на лавочку и долго смотрела во двор на играющих детей, а он всё шагал, обходя дом кругами, и прикрикивал: «152, 153, 154...». Нам он тогда не казался взрослым мужчиной. Скорее огромным ребёнком-переростком. Мы его боялись, потом сторонились, а в конце начали ненавидеть и издеваться. Но происходило это постепенно.
Когда нам с друзьями исполнилось по девять-десять лет, этот мужчина перестал быть для нас просто странным объектом из соседнего дома. Это случилось летом, перед четвёртым классом. Поначалу мы следили за ним издалека, прячась в кустарнике, растущем кругом пятиэтажек. Это продолжалось с неделю. Затем начали играть в партизанов: бегали за ним, как бы выслеживая, со страхом прячась в листве. И уже через месяц мы делали это довольно лихо. Конечно, происходило это не каждый день, только когда становилось совсем скучно.
Точную дату уже не вспомню. Но однажды мужчина обошёл дом с той стороны, где не сидела старушка. Федя, самый младший из нас, подбежал к нему так близко, что тот его заметил. Мужик замер. Потом закружился на месте и начал медленно приближаться к Феде. Федя стоял как врытый в землю. Когда гигант подошёл вплотную, он вдруг выбросил ногу и с размаху дал Феде такого пендаля, что тот отлетел прямо к нам в кусты. Мужик развернулся и с криком «Так не можно!» убежал за дом.
Мы же начали истерически хохотать. Это и стало нашей главной забавой — подобраться к мужику как можно ближе и успеть отскочить. Если он кого-то ловил, остальные налетали на него, пока он крутился. Мы бегали вокруг, били его руками и ногами, кидались галькой, ветками, кусками асфальта. Иногда игра тянулась слишком долго. Тогда кто-нибудь из самых смелых подходил и первым давал мужику пинка.
Наступил сентябрь, и играть мы стали реже. Теперь мы заставали его только вечером. В такой вечер игра была закончена, и мы начали расходиться. По дороге к своему дому, на повороте тропинки, я услышал знакомый голос: «Не можно, мама, так не можно, это злые». Из-за кустарника было видно лицо гиганта: из его глаз текли слезы. В ответ на это спокойным голосом прозвучало:
— Мишенька, видишь? Капают. Что я тебе говорила?
— Дождинкам плохо.
— Ну так и переставай плакать.
Придя домой, я рассказал всё отцу. Лицо папы посерело. Он рассказал мне об этом человеке и пожилой женщине. Оказалось, Миша, которого мы считали ребёнком-переростком, был ровесником моего отца. А пожилая женщина — его матерью. Главное, что я вынес, — что если я снова буду так делать, то отец меня хорошенько выпорет. Папа приказал завтра прийти к этой бабушке во всём признаться.
На следующий день я не пошёл к пожилой женщине — было страшно, а ещё стыдно перед пацанами. Но отчего-то каждый раз, когда предлагали задевать Мишу, я отказывался и теперь просто сидел в кустах.
К поздней осени мы всё реже пересекались с Мишей. Зимой не видели его совсем. К концу весны он снова начал выходить. Ребята опять забавлялись с ним. А я сидел в кустах и смотрел. И вот в один из дней, сидя в кустах, я почувствовал, что кто-то подхватил меня за ухо сильными пальцами и вытащил из зарослей.
— Что я говорил?
— Папа, ай!
Отец потащил меня к старушке, сидящей возле подъезда.
— Наталья Владимировна, я пришёл перед вами извиниться, и чтобы мой сын ещё раз попросил у вас прощения.
— Витя, почему ещё раз?
Отец кашлянул и перевел взгляд от бабушки на меня. Я знал этот взгляд: в нём уже чувствовалось, как ремень будет ложиться на мою кожу.
— Наталья Владимировна, простите, я с этим оборванцем поговорю потом, а пока он сейчас всё сам скажет.
Он дёрнул меня за плечо и выставил перед собой.
Я рассказал, что мы делали, но имён не называл — нельзя же так подставлять пацанов. Но я думаю, что Наталья Владимировна всё поняла. Она грустно улыбнулась и сказала:
— Сколько поколений сменилось, а дети всё такие же жестокие.
В тот момент мне стало так стыдно, что я, спрятавшись за отца, начал хлюпать носом. Я почувствовал, как отец раскалился, и услышал, как звенит пряжка ремня.
— Витя, не делай этого. Он не от страха, — быстро проговорила старушка. — Я знаю.
Придя домой, отец не стал пороть меня, но тем летом на улицу я выходил только в магазин и обратно. Отец выбрал тот, дорога к которому не проходила мимо дома Натальи Владимировны и Миши. Папа запретил, да и мне было стыдно. Но уже как-то по-другому. Только один раз, встретившись в магазине с друзьями, я сказал, что наказан за то, что сжёг мамину плойку, когда пытался что-то склеить. Ребята меня поняли и больше не спрашивали даже в сентябре.
Прошёл год, и Миша перестал появляться во дворе долгое время. А потом вышел и начал долго ходить вокруг дома. Он был весь заросший и хмурый. Миша ходил вокруг дома до самого утра. Когда я вернулся из школы, папа сказал, что мы больше не увидим Мишу.
Я спросил, почему.
Он ответил, что его забрали в интернат.
На вопрос о Наталье Владимировне отец сухо прервал меня двумя словами: «Она умерла».
Прошли годы. Я закончил институт, отслужил, уехал из города и приезжал к родителям всё реже. Двор почти не менялся. Только заросли стали гуще, лавочки перекрасили, а детей под окнами я уже не знал.
Однажды осенью я снова приехал домой. Вечером долго сидели с отцом на кухне, потом все легли. В ночь не спалось: казалось, что кто-то кричит во дворе. Я вышел покурить на балкон и увидел, как пожилой человек ходит вокруг дома и кричит. Я оделся и быстро спустился вниз. Подбежав к этому человеку, я сразу узнал Мишу. Только теперь он казался меньше. В детстве он был для нас почти великаном.
— Миша.
— Да.
— Ты помнишь меня?
По лицу пожилого человека скользнула тень листьев. И он быстро ответил:
— Да.
— Ты на меня злишься?
— Нет.
— Прости меня, Миша.
— Ты как я.
— Как это?
— Хороший.
— Но я делал больно тебе.
— Ты хороший, я знаю.
Он смотрел на меня без толики злобы — голубыми, но уже по-пожилому туманными глазами.
— Миша, а что ты здесь делаешь? Ты же не должен быть тут.
— Я к маме.
— Но она...
— Она стала дождём.
— Как это?
— Мама говорила: дождю больно, когда он падает. Потом капля исчезает.
Он помолчал.
— Но она не совсем исчезает. Она потом облако. Лёгкое. Пушистое.
— Зачем?
— Чтобы люди смотрели. Когда им плохо. И знали, что дождю уже не больно.
Я смотрел на местами запинащегося пожилого человека и никак не мог увидеть того гиганта, которого помнил с детства.
— Я тоже стану как капли дождя. Мне пора.
Пожилой человек, обхватив свою трость, ещё пару раз обошёл дом. Встал перед входом, посмотрел на лавочку возле подъезда и исчез в темноте.
Я немного постоял возле двери, развернулся и ушёл.
Ночью пошёл дождь. К утру он так и не закончился.
Вечером мы узнали, что Миша умер.
>>72823
Ну вот этот рассказ— ничего. Сама метафора не новая (см. «Астрель и Хранитель леса»), но рабочая.
Ну вот этот рассказ— ничего. Сама метафора не новая (см. «Астрель и Хранитель леса»), но рабочая.
Написал когда мне было лет 18 и лудил.
Фауст:
Где живет этот ваш “Сатана”?
Мефистофель:
-Там где 4 цвета всегда!
Зеленый один, называют zero
Лишь его ты узнаешь, раскрутив колесо.
Красный и черный
Even и Odd…
Крупье успокоит
Не закроет свой рот
Следующий цвет - это золота цвет!
Кольца, кулоны, обручки, монеты.
Все это находит свое место на “сцене”
Фауст:
-Ну ладно, я понял, я знаю, молчи
Лучше дорогу туда покажи!
У меня нету денег, и золота нет…
Но играть я готов, пути назад нет…
Готов обокрасть, убить и забыть,
Лишь бы рулетку твою покрутить!
Мефистофель:
Зачем тебе руки об старуху марать?
Как потом к Богу идти, умирать…?
Есть другой вариант у меня!
У тебя же с собою всегда есть душа!
Фауст:
Я в церкви бывал, и знаю я все
Проиграю я душу - и в рай мне “No-no!”
Развернут, и попрут, и кинут в Геенну
И теперь у меня Господа нету…
Мефистофель:
Что такое душа? Ты хоть видел её?
Почему тебе страшно, за что-то вон то?(указывает на небо)
Ты тут, ты живой, иди поиграй
Есть шанс быть хоть кем-то.
Выбирай-выбирай!
Фауст:
А ведь серьезно. Нет у меня ничего…
Что стоит сыграть all-in в колесо?
Душа… а кто знает, есть ли она…
И Бога не видел, лишь слышал всегда.
(Краткая пауза, Фауста проводят к рулетке Суккубы)
Мефистофель:
Делай ставку, быстрее, хочу я узнать:
Будешь править над мною иль со мною стоять!
Фауст делает ставку, но в последний момент начинает переживать. Страх, холодный пот, адреналин, и сожаление. раскаяние внутри, и понимание, что он не достоин Господа.
В то время Мефистофель жадно потирает руки, и смеется во всю за спиной Фауста. Его глотка так открыта, что он даже не может сдержать слюни, которые заплёвывают спину Фауста, и рулетку. Колесо крутится чуть ли не вылетая из стола! Звук движущегося шара и падение золотых монет, кубков, украшений сводит его с ума.
Игрок чувствует агонию, и постепенно покидает наш мир, его глаза выдает лишь белый цвет белков и красный цвет сосудов… Зрачки невозможно увидеть из под вежд. У Фауста заметны конвульсии и судороги, он полностью потерял контроль над своим телом, что даже не видет свой момент проигрыша, его он встретил с открытым ртом…
Фауст:
Где живет этот ваш “Сатана”?
Мефистофель:
-Там где 4 цвета всегда!
Зеленый один, называют zero
Лишь его ты узнаешь, раскрутив колесо.
Красный и черный
Even и Odd…
Крупье успокоит
Не закроет свой рот
Следующий цвет - это золота цвет!
Кольца, кулоны, обручки, монеты.
Все это находит свое место на “сцене”
Фауст:
-Ну ладно, я понял, я знаю, молчи
Лучше дорогу туда покажи!
У меня нету денег, и золота нет…
Но играть я готов, пути назад нет…
Готов обокрасть, убить и забыть,
Лишь бы рулетку твою покрутить!
Мефистофель:
Зачем тебе руки об старуху марать?
Как потом к Богу идти, умирать…?
Есть другой вариант у меня!
У тебя же с собою всегда есть душа!
Фауст:
Я в церкви бывал, и знаю я все
Проиграю я душу - и в рай мне “No-no!”
Развернут, и попрут, и кинут в Геенну
И теперь у меня Господа нету…
Мефистофель:
Что такое душа? Ты хоть видел её?
Почему тебе страшно, за что-то вон то?(указывает на небо)
Ты тут, ты живой, иди поиграй
Есть шанс быть хоть кем-то.
Выбирай-выбирай!
Фауст:
А ведь серьезно. Нет у меня ничего…
Что стоит сыграть all-in в колесо?
Душа… а кто знает, есть ли она…
И Бога не видел, лишь слышал всегда.
(Краткая пауза, Фауста проводят к рулетке Суккубы)
Мефистофель:
Делай ставку, быстрее, хочу я узнать:
Будешь править над мною иль со мною стоять!
Фауст делает ставку, но в последний момент начинает переживать. Страх, холодный пот, адреналин, и сожаление. раскаяние внутри, и понимание, что он не достоин Господа.
В то время Мефистофель жадно потирает руки, и смеется во всю за спиной Фауста. Его глотка так открыта, что он даже не может сдержать слюни, которые заплёвывают спину Фауста, и рулетку. Колесо крутится чуть ли не вылетая из стола! Звук движущегося шара и падение золотых монет, кубков, украшений сводит его с ума.
Игрок чувствует агонию, и постепенно покидает наш мир, его глаза выдает лишь белый цвет белков и красный цвет сосудов… Зрачки невозможно увидеть из под вежд. У Фауста заметны конвульсии и судороги, он полностью потерял контроль над своим телом, что даже не видет свой момент проигрыша, его он встретил с открытым ртом…
Написал когда мне было лет 18 и лудил.
Фауст:
Где живет этот ваш “Сатана”?
Мефистофель:
-Там где 4 цвета всегда!
Зеленый один, называют zero
Лишь его ты узнаешь, раскрутив колесо.
Красный и черный
Even и Odd…
Крупье успокоит
Не закроет свой рот
Следующий цвет - это золота цвет!
Кольца, кулоны, обручки, монеты.
Все это находит свое место на “сцене”
Фауст:
-Ну ладно, я понял, я знаю, молчи
Лучше дорогу туда покажи!
У меня нету денег, и золота нет…
Но играть я готов, пути назад нет…
Готов обокрасть, убить и забыть,
Лишь бы рулетку твою покрутить!
Мефистофель:
Зачем тебе руки об старуху марать?
Как потом к Богу идти, умирать…?
Есть другой вариант у меня!
У тебя же с собою всегда есть душа!
Фауст:
Я в церкви бывал, и знаю я все
Проиграю я душу - и в рай мне “No-no!”
Развернут, и попрут, и кинут в Геенну
И теперь у меня Господа нету…
Мефистофель:
Что такое душа? Ты хоть видел её?
Почему тебе страшно, за что-то вон то?(указывает на небо)
Ты тут, ты живой, иди поиграй
Есть шанс быть хоть кем-то.
Выбирай-выбирай!
Фауст:
А ведь серьезно. Нет у меня ничего…
Что стоит сыграть all-in в колесо?
Душа… а кто знает, есть ли она…
И Бога не видел, лишь слышал всегда.
(Краткая пауза, Фауста проводят к рулетке Суккубы)
Мефистофель:
Делай ставку, быстрее, хочу я узнать:
Будешь править над мною иль со мною стоять!
Фауст делает ставку, но в последний момент начинает переживать. Страх, холодный пот, адреналин, и сожаление. раскаяние внутри, и понимание, что он не достоин Господа.
В то время Мефистофель жадно потирает руки, и смеется во всю за спиной Фауста. Его глотка так открыта, что он даже не может сдержать слюни, которые заплёвывают спину Фауста, и рулетку. Колесо крутится чуть ли не вылетая из стола! Звук движущегося шара и падение золотых монет, кубков, украшений сводит его с ума.
Игрок чувствует агонию, и постепенно покидает наш мир, его глаза выдает лишь белый цвет белков и красный цвет сосудов… Зрачки невозможно увидеть из под вежд. У Фауста заметны конвульсии и судороги, он полностью потерял контроль над своим телом, что даже не видет свой момент проигрыша, его он встретил с открытым ртом…
Фауст:
Где живет этот ваш “Сатана”?
Мефистофель:
-Там где 4 цвета всегда!
Зеленый один, называют zero
Лишь его ты узнаешь, раскрутив колесо.
Красный и черный
Even и Odd…
Крупье успокоит
Не закроет свой рот
Следующий цвет - это золота цвет!
Кольца, кулоны, обручки, монеты.
Все это находит свое место на “сцене”
Фауст:
-Ну ладно, я понял, я знаю, молчи
Лучше дорогу туда покажи!
У меня нету денег, и золота нет…
Но играть я готов, пути назад нет…
Готов обокрасть, убить и забыть,
Лишь бы рулетку твою покрутить!
Мефистофель:
Зачем тебе руки об старуху марать?
Как потом к Богу идти, умирать…?
Есть другой вариант у меня!
У тебя же с собою всегда есть душа!
Фауст:
Я в церкви бывал, и знаю я все
Проиграю я душу - и в рай мне “No-no!”
Развернут, и попрут, и кинут в Геенну
И теперь у меня Господа нету…
Мефистофель:
Что такое душа? Ты хоть видел её?
Почему тебе страшно, за что-то вон то?(указывает на небо)
Ты тут, ты живой, иди поиграй
Есть шанс быть хоть кем-то.
Выбирай-выбирай!
Фауст:
А ведь серьезно. Нет у меня ничего…
Что стоит сыграть all-in в колесо?
Душа… а кто знает, есть ли она…
И Бога не видел, лишь слышал всегда.
(Краткая пауза, Фауста проводят к рулетке Суккубы)
Мефистофель:
Делай ставку, быстрее, хочу я узнать:
Будешь править над мною иль со мною стоять!
Фауст делает ставку, но в последний момент начинает переживать. Страх, холодный пот, адреналин, и сожаление. раскаяние внутри, и понимание, что он не достоин Господа.
В то время Мефистофель жадно потирает руки, и смеется во всю за спиной Фауста. Его глотка так открыта, что он даже не может сдержать слюни, которые заплёвывают спину Фауста, и рулетку. Колесо крутится чуть ли не вылетая из стола! Звук движущегося шара и падение золотых монет, кубков, украшений сводит его с ума.
Игрок чувствует агонию, и постепенно покидает наш мир, его глаза выдает лишь белый цвет белков и красный цвет сосудов… Зрачки невозможно увидеть из под вежд. У Фауста заметны конвульсии и судороги, он полностью потерял контроль над своим телом, что даже не видет свой момент проигрыша, его он встретил с открытым ртом…
>>61175 (OP)
Женя Чичерин летел по улице с безумной скоростью. Кеды уже давно промокли из-за луж и талого снега, поэтому неприятно хлюпали, но Женя данный факт игнорировал — ещё бы, такая важная миссия лежала на его плечах! Жене предстояло покупать водку. Паспорт, чёрная сумка, которая в общаге была обобществлена и использовалась для транспортировки алкоголя, и, конечно же, деньги. Две пятьсот на пять бутылок водки. Евгения этим вечером ожидало нечто безумно весёлое... Или наоборот. Тут как выйдет.
В приподнятом настроении Женя влетел в магазин. Уютный свет тусклых ламп алкомаркета освещал блестящие на полках бутылки... Так, водка, водка... Эту пацаны не будут... Эта самому Чичерину не очень вкатывала... О, «Архангельская»!
Не долго думая, Женя набрал нужное количество бутылок и, грамотно распределив их — две в один карман пальто, две в другой и ещё одну в руку, — направился к кассе. Сердце радостно ухало. Сейчас оплатит, потом в общагу полетит, а там уже и начать употребление можно...
Женя остановился перед кассой, где скучала девушка с пирсингом в носу — ничего так, кстати, симпатичная, — и выгрузил бесценные бутылки. Полез во внутренний карман за деньгами, нащупав три бумажки, протянул их кассирше... И понял, что кассирши нет.
Точнее, даже не так. Не было ни кассирши, ни прилавка, ни алкомаркета. Не было даже света, но Чичерин при этом видел всё отлично. Бутылки водки, кстати, висели в воздухе, там, где секунду назад был прилавок. Бликовали, отражая свет ламп. Только ни ламп, ни света в пустоте не было.
— Бля, — только и выдохнул Женя. Первой мыслью было то, что он опоздает. Или вообще не придёт. А прийти надо непременно — там же девчонки будут! А он тут прохлаждается... «Тут», кстати, это где? Как он вообще здесь оказался?
Женя огляделся в поисках... Ну, двери, наверное. Но ничего. Ни-че-го.
Женя, поколебавшись, взял с «прилавка» одну из бутылок. Сорвал колпачок. Отпил. Водка тяжёлым грузом легла в желудок, через пару секунд по телу побежало тепло. Женя осторожно поставил бутылку туда, где должен быть пол. Бутылка, вопреки всякой логике, рухнула куда-то вниз. Он сначала видел, как стекло, всё ещё неясно от чего бликующее, летело, летело... И просто исчезло внизу.
— Блять... — на этот раз уже простонал Чичерин. Водка была бездарно проёбана. А ещё он всё так же не понимал, где он.
Вдохнув, Женя решил пройтись. Есть же тут какие-то границы? До куда-то тут же можно дойти?
Шёл он минут десять, по ощущениям. Но с места не двинулся — висящая в воздухе водка так и осталась там же, где и до этого.
Ещё раз злобно матюкнувшись, Женя направился назад, к месту, где был прилавок. Как ни странно, дойти ему удалось буквально за пару шагов. Ну, здорово. Вышел за водкой и оказался в месте, где не работают законы пространства. И логики.
Женя, вздохнув, схватил ещё одну бутылку, висевшую в воздухе, и швырнул куда-то в сторону. Бутылка со звоном разбилась, видимо, столкнувшись с чем-то. С чем-то, что было совсем рядом. Но Чичерину было наплевать — он сидел, обнимая себя руками за голову, и рыдал. Ну почему сегодня-то?!
— Господи, ну почему?! Какого * я-то?! — вопил Чичерин в пустоту. — Я ж не грешник, я ж за водкой просто... — по щекам студента стекали горячие слёзы. Только сейчас он понял безнадёжность и абсурдность положения — пацаны там матерятся, наверное, ждут его с водкой, а он-то и рад прийти, да только сидит хер пойми где. Ещё и две бутылки просрал.
— Я просто за водкой... — ещё раз тихо промямлил Женя. Не для Бога даже, а просто. Но ответ на слова пришёл.
Резко зажёгся свет. И осветил пространство вокруг, которое теперь возникло и стало... Осязаемее, что ли?
Раскрыв глаза, но всё ещё щурясь, Женя огляделся и... Ну, мягко говоря, был в шоке. Даже в большем шоке, чем при попадании сюда. Он стоял на дне огромной бутылки. Это вызывало сразу два вопроса — почему первая бутылка водки куда-то провалилась и куда делись осколки от предыдущей брошенной бутылки. Может, он в другом пространстве был? А теперь почему-то здесь. В громадной бутылке.
Вдруг на Женю сверху что-то начало капать. Женя встал, отошёл в сторону от горлышка, откуда на него падали капли, и поднял голову вверх. Через горлышко в бутылку падали уже не просто капли, а лилась целая струя. Чичерин осторожно подошёл, сунул руку под льющуюся жидкость, потом поднёс к носу и понюхал... Пахло спиртом. Водка?
Женя замер. Водки тем временем натекло уже по колено. Глаза начинало есть от испарений, невообразимо сильно воняло спиртом. Женя же начал хохотать.
— Ну и херня! В водке утонул! — Женя кричал изо всех сил, голос эхом отражался от стенок бутылки, причудливо искажаясь.
— Достойная смерть для русского студента! — хохотнул он, закрывая нос рукавом пальто — дышать становилось всё труднее. Женя закрыл глаза. Ельцин, наверное, мечтал о такой смерти...
— Ещё давай! — Чичерин, сидящий на диване, разошёлся не на шутку — уже пятый стакан добивал. Расположившийся рядом одногруппник не заставил себя долго ждать и откупорил новую бутылку — старую уже допили. Или допивали где-то в другом месте. Вдруг Женя схватил его за руку, тыкнув на донышко бутылки.
— Погодь! Эт чё, муха? — Чичерин прищурился, забирая бутылку и поднося её к глазам.
— Не, ну ты глянь! Реально муха! Я щас блевану, фу!
На дне и в самом деле плавала муха. Небольшая, зелёная. Крылышки у неё были почему-то чёрные и чем-то напоминали растянутые рукава чьего-то пальто.
Женя Чичерин летел по улице с безумной скоростью. Кеды уже давно промокли из-за луж и талого снега, поэтому неприятно хлюпали, но Женя данный факт игнорировал — ещё бы, такая важная миссия лежала на его плечах! Жене предстояло покупать водку. Паспорт, чёрная сумка, которая в общаге была обобществлена и использовалась для транспортировки алкоголя, и, конечно же, деньги. Две пятьсот на пять бутылок водки. Евгения этим вечером ожидало нечто безумно весёлое... Или наоборот. Тут как выйдет.
В приподнятом настроении Женя влетел в магазин. Уютный свет тусклых ламп алкомаркета освещал блестящие на полках бутылки... Так, водка, водка... Эту пацаны не будут... Эта самому Чичерину не очень вкатывала... О, «Архангельская»!
Не долго думая, Женя набрал нужное количество бутылок и, грамотно распределив их — две в один карман пальто, две в другой и ещё одну в руку, — направился к кассе. Сердце радостно ухало. Сейчас оплатит, потом в общагу полетит, а там уже и начать употребление можно...
Женя остановился перед кассой, где скучала девушка с пирсингом в носу — ничего так, кстати, симпатичная, — и выгрузил бесценные бутылки. Полез во внутренний карман за деньгами, нащупав три бумажки, протянул их кассирше... И понял, что кассирши нет.
Точнее, даже не так. Не было ни кассирши, ни прилавка, ни алкомаркета. Не было даже света, но Чичерин при этом видел всё отлично. Бутылки водки, кстати, висели в воздухе, там, где секунду назад был прилавок. Бликовали, отражая свет ламп. Только ни ламп, ни света в пустоте не было.
— Бля, — только и выдохнул Женя. Первой мыслью было то, что он опоздает. Или вообще не придёт. А прийти надо непременно — там же девчонки будут! А он тут прохлаждается... «Тут», кстати, это где? Как он вообще здесь оказался?
Женя огляделся в поисках... Ну, двери, наверное. Но ничего. Ни-че-го.
Женя, поколебавшись, взял с «прилавка» одну из бутылок. Сорвал колпачок. Отпил. Водка тяжёлым грузом легла в желудок, через пару секунд по телу побежало тепло. Женя осторожно поставил бутылку туда, где должен быть пол. Бутылка, вопреки всякой логике, рухнула куда-то вниз. Он сначала видел, как стекло, всё ещё неясно от чего бликующее, летело, летело... И просто исчезло внизу.
— Блять... — на этот раз уже простонал Чичерин. Водка была бездарно проёбана. А ещё он всё так же не понимал, где он.
Вдохнув, Женя решил пройтись. Есть же тут какие-то границы? До куда-то тут же можно дойти?
Шёл он минут десять, по ощущениям. Но с места не двинулся — висящая в воздухе водка так и осталась там же, где и до этого.
Ещё раз злобно матюкнувшись, Женя направился назад, к месту, где был прилавок. Как ни странно, дойти ему удалось буквально за пару шагов. Ну, здорово. Вышел за водкой и оказался в месте, где не работают законы пространства. И логики.
Женя, вздохнув, схватил ещё одну бутылку, висевшую в воздухе, и швырнул куда-то в сторону. Бутылка со звоном разбилась, видимо, столкнувшись с чем-то. С чем-то, что было совсем рядом. Но Чичерину было наплевать — он сидел, обнимая себя руками за голову, и рыдал. Ну почему сегодня-то?!
— Господи, ну почему?! Какого * я-то?! — вопил Чичерин в пустоту. — Я ж не грешник, я ж за водкой просто... — по щекам студента стекали горячие слёзы. Только сейчас он понял безнадёжность и абсурдность положения — пацаны там матерятся, наверное, ждут его с водкой, а он-то и рад прийти, да только сидит хер пойми где. Ещё и две бутылки просрал.
— Я просто за водкой... — ещё раз тихо промямлил Женя. Не для Бога даже, а просто. Но ответ на слова пришёл.
Резко зажёгся свет. И осветил пространство вокруг, которое теперь возникло и стало... Осязаемее, что ли?
Раскрыв глаза, но всё ещё щурясь, Женя огляделся и... Ну, мягко говоря, был в шоке. Даже в большем шоке, чем при попадании сюда. Он стоял на дне огромной бутылки. Это вызывало сразу два вопроса — почему первая бутылка водки куда-то провалилась и куда делись осколки от предыдущей брошенной бутылки. Может, он в другом пространстве был? А теперь почему-то здесь. В громадной бутылке.
Вдруг на Женю сверху что-то начало капать. Женя встал, отошёл в сторону от горлышка, откуда на него падали капли, и поднял голову вверх. Через горлышко в бутылку падали уже не просто капли, а лилась целая струя. Чичерин осторожно подошёл, сунул руку под льющуюся жидкость, потом поднёс к носу и понюхал... Пахло спиртом. Водка?
Женя замер. Водки тем временем натекло уже по колено. Глаза начинало есть от испарений, невообразимо сильно воняло спиртом. Женя же начал хохотать.
— Ну и херня! В водке утонул! — Женя кричал изо всех сил, голос эхом отражался от стенок бутылки, причудливо искажаясь.
— Достойная смерть для русского студента! — хохотнул он, закрывая нос рукавом пальто — дышать становилось всё труднее. Женя закрыл глаза. Ельцин, наверное, мечтал о такой смерти...
— Ещё давай! — Чичерин, сидящий на диване, разошёлся не на шутку — уже пятый стакан добивал. Расположившийся рядом одногруппник не заставил себя долго ждать и откупорил новую бутылку — старую уже допили. Или допивали где-то в другом месте. Вдруг Женя схватил его за руку, тыкнув на донышко бутылки.
— Погодь! Эт чё, муха? — Чичерин прищурился, забирая бутылку и поднося её к глазам.
— Не, ну ты глянь! Реально муха! Я щас блевану, фу!
На дне и в самом деле плавала муха. Небольшая, зелёная. Крылышки у неё были почему-то чёрные и чем-то напоминали растянутые рукава чьего-то пальто.
>>61175 (OP)
Женя Чичерин летел по улице с безумной скоростью. Кеды уже давно промокли из-за луж и талого снега, поэтому неприятно хлюпали, но Женя данный факт игнорировал — ещё бы, такая важная миссия лежала на его плечах! Жене предстояло покупать водку. Паспорт, чёрная сумка, которая в общаге была обобществлена и использовалась для транспортировки алкоголя, и, конечно же, деньги. Две пятьсот на пять бутылок водки. Евгения этим вечером ожидало нечто безумно весёлое... Или наоборот. Тут как выйдет.
В приподнятом настроении Женя влетел в магазин. Уютный свет тусклых ламп алкомаркета освещал блестящие на полках бутылки... Так, водка, водка... Эту пацаны не будут... Эта самому Чичерину не очень вкатывала... О, «Архангельская»!
Не долго думая, Женя набрал нужное количество бутылок и, грамотно распределив их — две в один карман пальто, две в другой и ещё одну в руку, — направился к кассе. Сердце радостно ухало. Сейчас оплатит, потом в общагу полетит, а там уже и начать употребление можно...
Женя остановился перед кассой, где скучала девушка с пирсингом в носу — ничего так, кстати, симпатичная, — и выгрузил бесценные бутылки. Полез во внутренний карман за деньгами, нащупав три бумажки, протянул их кассирше... И понял, что кассирши нет.
Точнее, даже не так. Не было ни кассирши, ни прилавка, ни алкомаркета. Не было даже света, но Чичерин при этом видел всё отлично. Бутылки водки, кстати, висели в воздухе, там, где секунду назад был прилавок. Бликовали, отражая свет ламп. Только ни ламп, ни света в пустоте не было.
— Бля, — только и выдохнул Женя. Первой мыслью было то, что он опоздает. Или вообще не придёт. А прийти надо непременно — там же девчонки будут! А он тут прохлаждается... «Тут», кстати, это где? Как он вообще здесь оказался?
Женя огляделся в поисках... Ну, двери, наверное. Но ничего. Ни-че-го.
Женя, поколебавшись, взял с «прилавка» одну из бутылок. Сорвал колпачок. Отпил. Водка тяжёлым грузом легла в желудок, через пару секунд по телу побежало тепло. Женя осторожно поставил бутылку туда, где должен быть пол. Бутылка, вопреки всякой логике, рухнула куда-то вниз. Он сначала видел, как стекло, всё ещё неясно от чего бликующее, летело, летело... И просто исчезло внизу.
— Блять... — на этот раз уже простонал Чичерин. Водка была бездарно проёбана. А ещё он всё так же не понимал, где он.
Вдохнув, Женя решил пройтись. Есть же тут какие-то границы? До куда-то тут же можно дойти?
Шёл он минут десять, по ощущениям. Но с места не двинулся — висящая в воздухе водка так и осталась там же, где и до этого.
Ещё раз злобно матюкнувшись, Женя направился назад, к месту, где был прилавок. Как ни странно, дойти ему удалось буквально за пару шагов. Ну, здорово. Вышел за водкой и оказался в месте, где не работают законы пространства. И логики.
Женя, вздохнув, схватил ещё одну бутылку, висевшую в воздухе, и швырнул куда-то в сторону. Бутылка со звоном разбилась, видимо, столкнувшись с чем-то. С чем-то, что было совсем рядом. Но Чичерину было наплевать — он сидел, обнимая себя руками за голову, и рыдал. Ну почему сегодня-то?!
— Господи, ну почему?! Какого * я-то?! — вопил Чичерин в пустоту. — Я ж не грешник, я ж за водкой просто... — по щекам студента стекали горячие слёзы. Только сейчас он понял безнадёжность и абсурдность положения — пацаны там матерятся, наверное, ждут его с водкой, а он-то и рад прийти, да только сидит хер пойми где. Ещё и две бутылки просрал.
— Я просто за водкой... — ещё раз тихо промямлил Женя. Не для Бога даже, а просто. Но ответ на слова пришёл.
Резко зажёгся свет. И осветил пространство вокруг, которое теперь возникло и стало... Осязаемее, что ли?
Раскрыв глаза, но всё ещё щурясь, Женя огляделся и... Ну, мягко говоря, был в шоке. Даже в большем шоке, чем при попадании сюда. Он стоял на дне огромной бутылки. Это вызывало сразу два вопроса — почему первая бутылка водки куда-то провалилась и куда делись осколки от предыдущей брошенной бутылки. Может, он в другом пространстве был? А теперь почему-то здесь. В громадной бутылке.
Вдруг на Женю сверху что-то начало капать. Женя встал, отошёл в сторону от горлышка, откуда на него падали капли, и поднял голову вверх. Через горлышко в бутылку падали уже не просто капли, а лилась целая струя. Чичерин осторожно подошёл, сунул руку под льющуюся жидкость, потом поднёс к носу и понюхал... Пахло спиртом. Водка?
Женя замер. Водки тем временем натекло уже по колено. Глаза начинало есть от испарений, невообразимо сильно воняло спиртом. Женя же начал хохотать.
— Ну и херня! В водке утонул! — Женя кричал изо всех сил, голос эхом отражался от стенок бутылки, причудливо искажаясь.
— Достойная смерть для русского студента! — хохотнул он, закрывая нос рукавом пальто — дышать становилось всё труднее. Женя закрыл глаза. Ельцин, наверное, мечтал о такой смерти...
— Ещё давай! — Чичерин, сидящий на диване, разошёлся не на шутку — уже пятый стакан добивал. Расположившийся рядом одногруппник не заставил себя долго ждать и откупорил новую бутылку — старую уже допили. Или допивали где-то в другом месте. Вдруг Женя схватил его за руку, тыкнув на донышко бутылки.
— Погодь! Эт чё, муха? — Чичерин прищурился, забирая бутылку и поднося её к глазам.
— Не, ну ты глянь! Реально муха! Я щас блевану, фу!
На дне и в самом деле плавала муха. Небольшая, зелёная. Крылышки у неё были почему-то чёрные и чем-то напоминали растянутые рукава чьего-то пальто.
Женя Чичерин летел по улице с безумной скоростью. Кеды уже давно промокли из-за луж и талого снега, поэтому неприятно хлюпали, но Женя данный факт игнорировал — ещё бы, такая важная миссия лежала на его плечах! Жене предстояло покупать водку. Паспорт, чёрная сумка, которая в общаге была обобществлена и использовалась для транспортировки алкоголя, и, конечно же, деньги. Две пятьсот на пять бутылок водки. Евгения этим вечером ожидало нечто безумно весёлое... Или наоборот. Тут как выйдет.
В приподнятом настроении Женя влетел в магазин. Уютный свет тусклых ламп алкомаркета освещал блестящие на полках бутылки... Так, водка, водка... Эту пацаны не будут... Эта самому Чичерину не очень вкатывала... О, «Архангельская»!
Не долго думая, Женя набрал нужное количество бутылок и, грамотно распределив их — две в один карман пальто, две в другой и ещё одну в руку, — направился к кассе. Сердце радостно ухало. Сейчас оплатит, потом в общагу полетит, а там уже и начать употребление можно...
Женя остановился перед кассой, где скучала девушка с пирсингом в носу — ничего так, кстати, симпатичная, — и выгрузил бесценные бутылки. Полез во внутренний карман за деньгами, нащупав три бумажки, протянул их кассирше... И понял, что кассирши нет.
Точнее, даже не так. Не было ни кассирши, ни прилавка, ни алкомаркета. Не было даже света, но Чичерин при этом видел всё отлично. Бутылки водки, кстати, висели в воздухе, там, где секунду назад был прилавок. Бликовали, отражая свет ламп. Только ни ламп, ни света в пустоте не было.
— Бля, — только и выдохнул Женя. Первой мыслью было то, что он опоздает. Или вообще не придёт. А прийти надо непременно — там же девчонки будут! А он тут прохлаждается... «Тут», кстати, это где? Как он вообще здесь оказался?
Женя огляделся в поисках... Ну, двери, наверное. Но ничего. Ни-че-го.
Женя, поколебавшись, взял с «прилавка» одну из бутылок. Сорвал колпачок. Отпил. Водка тяжёлым грузом легла в желудок, через пару секунд по телу побежало тепло. Женя осторожно поставил бутылку туда, где должен быть пол. Бутылка, вопреки всякой логике, рухнула куда-то вниз. Он сначала видел, как стекло, всё ещё неясно от чего бликующее, летело, летело... И просто исчезло внизу.
— Блять... — на этот раз уже простонал Чичерин. Водка была бездарно проёбана. А ещё он всё так же не понимал, где он.
Вдохнув, Женя решил пройтись. Есть же тут какие-то границы? До куда-то тут же можно дойти?
Шёл он минут десять, по ощущениям. Но с места не двинулся — висящая в воздухе водка так и осталась там же, где и до этого.
Ещё раз злобно матюкнувшись, Женя направился назад, к месту, где был прилавок. Как ни странно, дойти ему удалось буквально за пару шагов. Ну, здорово. Вышел за водкой и оказался в месте, где не работают законы пространства. И логики.
Женя, вздохнув, схватил ещё одну бутылку, висевшую в воздухе, и швырнул куда-то в сторону. Бутылка со звоном разбилась, видимо, столкнувшись с чем-то. С чем-то, что было совсем рядом. Но Чичерину было наплевать — он сидел, обнимая себя руками за голову, и рыдал. Ну почему сегодня-то?!
— Господи, ну почему?! Какого * я-то?! — вопил Чичерин в пустоту. — Я ж не грешник, я ж за водкой просто... — по щекам студента стекали горячие слёзы. Только сейчас он понял безнадёжность и абсурдность положения — пацаны там матерятся, наверное, ждут его с водкой, а он-то и рад прийти, да только сидит хер пойми где. Ещё и две бутылки просрал.
— Я просто за водкой... — ещё раз тихо промямлил Женя. Не для Бога даже, а просто. Но ответ на слова пришёл.
Резко зажёгся свет. И осветил пространство вокруг, которое теперь возникло и стало... Осязаемее, что ли?
Раскрыв глаза, но всё ещё щурясь, Женя огляделся и... Ну, мягко говоря, был в шоке. Даже в большем шоке, чем при попадании сюда. Он стоял на дне огромной бутылки. Это вызывало сразу два вопроса — почему первая бутылка водки куда-то провалилась и куда делись осколки от предыдущей брошенной бутылки. Может, он в другом пространстве был? А теперь почему-то здесь. В громадной бутылке.
Вдруг на Женю сверху что-то начало капать. Женя встал, отошёл в сторону от горлышка, откуда на него падали капли, и поднял голову вверх. Через горлышко в бутылку падали уже не просто капли, а лилась целая струя. Чичерин осторожно подошёл, сунул руку под льющуюся жидкость, потом поднёс к носу и понюхал... Пахло спиртом. Водка?
Женя замер. Водки тем временем натекло уже по колено. Глаза начинало есть от испарений, невообразимо сильно воняло спиртом. Женя же начал хохотать.
— Ну и херня! В водке утонул! — Женя кричал изо всех сил, голос эхом отражался от стенок бутылки, причудливо искажаясь.
— Достойная смерть для русского студента! — хохотнул он, закрывая нос рукавом пальто — дышать становилось всё труднее. Женя закрыл глаза. Ельцин, наверное, мечтал о такой смерти...
— Ещё давай! — Чичерин, сидящий на диване, разошёлся не на шутку — уже пятый стакан добивал. Расположившийся рядом одногруппник не заставил себя долго ждать и откупорил новую бутылку — старую уже допили. Или допивали где-то в другом месте. Вдруг Женя схватил его за руку, тыкнув на донышко бутылки.
— Погодь! Эт чё, муха? — Чичерин прищурился, забирая бутылку и поднося её к глазам.
— Не, ну ты глянь! Реально муха! Я щас блевану, фу!
На дне и в самом деле плавала муха. Небольшая, зелёная. Крылышки у неё были почему-то чёрные и чем-то напоминали растянутые рукава чьего-то пальто.
Маленького Луиса, десяти лет отроду, ненавидят все.
Его ненавидят родители, сидящие за маленьким столиком, в окружении дюжины сумок с покупками. На их лицах только усталость и раздражение. Луиса ненавидит администратор магазина, - сегодня он планировал закрыться пораньше. Малыша Луиса ненавидят актеры в костюмах рождественских эльфов. Весь день они изображали радость и веселье, и сейчас им очень охота сменить пластинку на что-то менее социально-приемлемое.
Даже меня Луис уже порядочно достал. В кармане куртки ждет своего часа фляжка с ромом, однако остатки порядочности пока не дают мне накачиваться прямо в детском магазине. Я и так, должно быть, выгляжу тут как педофил, ищущий очередную жертву. И в каком-то смысле так оно и есть, но педофил-алкоголик - это уже перебор.
Подавшись вперед на своем троне, Санта-Клаус подмигивает мальчику и заговорщицки спрашивает:
— Скажи-ка, дружок, ты был хорошим мальчиком в этом году?
Санта единственный, кто выглядит дружелюбно.
Малыш Луис нервно косится на родителей. Миссис Мама Луиса флегматично отмахивается, указывая сыну на Санту. Мистер Папа Луиса слишком занят чашкой имбирного капучино, а глаза его - затянутой в зеленые лосины задницей девушки-эльфа. Взгляд сына он даже не замечает.
— Ну же, дружок! - подбадривает девушка-эльф. Мило кривляясь, она склоняется над самым одиноким в мире ребенком. Веснушки на её лице, кажется, живут собственной жизнью. - Санта очень добрый, и он очень хочет познакомиться с тобой!
Но Луис медлит. Медлит уже почти пятнадцать минут, застыв между троном Санты и родителями. Руки мальчика безвольно висят, взгляд уперт в пол, пока в уголках глаз собираются слезы.
Я понимаю его. Пока в очереди к Санте толпились дети, вокруг царила атмосфера праздника. Но оставшись в очереди последним, Малыш-Луис внезапно осознал всю тяжесть одиночества. Взрослые не в счет. Ну прямо-таки одинокий, маленький мученик у врат Святого Петра, в окружении мрачных теней.
— Ну же, Луис, не бойся! - раскатистый баритон Санты заполняет магазин, разносясь эхом по опустевшему торговому центру.
Мальчик поднимает голову. Нехотя, точно не по своей воле. Точно готовясь к наказанию. Трагедия, застывшая в его глазах, сделала бы честь Шекспиру или Кингу.
Выпрямившись на троне, Санта качает головой.
— Не хорошо заставлять Санту ждать, - говорит он с ноткой разочарования в голосе. - Санте сегодня еще нужно облететь весь мир и доставить подарки всем хорошим мальчикам и девочкам. Хо-хо-хо!
Девушка-эльф, - кажется её зовут Лола, - не упускает свой шанс:
— А всем нехорошим - насыпать грязного, черного угля в носки, - тоном, которым рассказывают страшилки у костра шипит она прямо в ухо малышу-Луису. - Ты же не хочешь оказаться в списке плохих мальчиков, да, Луис?
Мальчонка едва не плачет, но делает первый, неуверенный шаг вперед. Девушка-эльф легонько подталкивает его за плечи, в нетерпении поглядывая на настенные часы над кассами. На них полдесятого, её смена закончилась полчаса назад.
Когда Луис оказывается достаточно близко, массивными руками Санта подхватывает его и водружает на огромные колени.
— Хо-хо-хо! - ревет Санта и я невольно улыбаюсь. Звучит это чертовски искренне. Того гляди, поверишь в дух рождества.
Все не влезает, вот тама продолжение:
https://docs.google.com/document/d/1FVjxeeeogxk2b4y3ExtR_oAT5C55xgxDm2gJ8hxf44E/edit?tab=t.0
Его ненавидят родители, сидящие за маленьким столиком, в окружении дюжины сумок с покупками. На их лицах только усталость и раздражение. Луиса ненавидит администратор магазина, - сегодня он планировал закрыться пораньше. Малыша Луиса ненавидят актеры в костюмах рождественских эльфов. Весь день они изображали радость и веселье, и сейчас им очень охота сменить пластинку на что-то менее социально-приемлемое.
Даже меня Луис уже порядочно достал. В кармане куртки ждет своего часа фляжка с ромом, однако остатки порядочности пока не дают мне накачиваться прямо в детском магазине. Я и так, должно быть, выгляжу тут как педофил, ищущий очередную жертву. И в каком-то смысле так оно и есть, но педофил-алкоголик - это уже перебор.
Подавшись вперед на своем троне, Санта-Клаус подмигивает мальчику и заговорщицки спрашивает:
— Скажи-ка, дружок, ты был хорошим мальчиком в этом году?
Санта единственный, кто выглядит дружелюбно.
Малыш Луис нервно косится на родителей. Миссис Мама Луиса флегматично отмахивается, указывая сыну на Санту. Мистер Папа Луиса слишком занят чашкой имбирного капучино, а глаза его - затянутой в зеленые лосины задницей девушки-эльфа. Взгляд сына он даже не замечает.
— Ну же, дружок! - подбадривает девушка-эльф. Мило кривляясь, она склоняется над самым одиноким в мире ребенком. Веснушки на её лице, кажется, живут собственной жизнью. - Санта очень добрый, и он очень хочет познакомиться с тобой!
Но Луис медлит. Медлит уже почти пятнадцать минут, застыв между троном Санты и родителями. Руки мальчика безвольно висят, взгляд уперт в пол, пока в уголках глаз собираются слезы.
Я понимаю его. Пока в очереди к Санте толпились дети, вокруг царила атмосфера праздника. Но оставшись в очереди последним, Малыш-Луис внезапно осознал всю тяжесть одиночества. Взрослые не в счет. Ну прямо-таки одинокий, маленький мученик у врат Святого Петра, в окружении мрачных теней.
— Ну же, Луис, не бойся! - раскатистый баритон Санты заполняет магазин, разносясь эхом по опустевшему торговому центру.
Мальчик поднимает голову. Нехотя, точно не по своей воле. Точно готовясь к наказанию. Трагедия, застывшая в его глазах, сделала бы честь Шекспиру или Кингу.
Выпрямившись на троне, Санта качает головой.
— Не хорошо заставлять Санту ждать, - говорит он с ноткой разочарования в голосе. - Санте сегодня еще нужно облететь весь мир и доставить подарки всем хорошим мальчикам и девочкам. Хо-хо-хо!
Девушка-эльф, - кажется её зовут Лола, - не упускает свой шанс:
— А всем нехорошим - насыпать грязного, черного угля в носки, - тоном, которым рассказывают страшилки у костра шипит она прямо в ухо малышу-Луису. - Ты же не хочешь оказаться в списке плохих мальчиков, да, Луис?
Мальчонка едва не плачет, но делает первый, неуверенный шаг вперед. Девушка-эльф легонько подталкивает его за плечи, в нетерпении поглядывая на настенные часы над кассами. На них полдесятого, её смена закончилась полчаса назад.
Когда Луис оказывается достаточно близко, массивными руками Санта подхватывает его и водружает на огромные колени.
— Хо-хо-хо! - ревет Санта и я невольно улыбаюсь. Звучит это чертовски искренне. Того гляди, поверишь в дух рождества.
Все не влезает, вот тама продолжение:
https://docs.google.com/document/d/1FVjxeeeogxk2b4y3ExtR_oAT5C55xgxDm2gJ8hxf44E/edit?tab=t.0
Маленького Луиса, десяти лет отроду, ненавидят все.
Его ненавидят родители, сидящие за маленьким столиком, в окружении дюжины сумок с покупками. На их лицах только усталость и раздражение. Луиса ненавидит администратор магазина, - сегодня он планировал закрыться пораньше. Малыша Луиса ненавидят актеры в костюмах рождественских эльфов. Весь день они изображали радость и веселье, и сейчас им очень охота сменить пластинку на что-то менее социально-приемлемое.
Даже меня Луис уже порядочно достал. В кармане куртки ждет своего часа фляжка с ромом, однако остатки порядочности пока не дают мне накачиваться прямо в детском магазине. Я и так, должно быть, выгляжу тут как педофил, ищущий очередную жертву. И в каком-то смысле так оно и есть, но педофил-алкоголик - это уже перебор.
Подавшись вперед на своем троне, Санта-Клаус подмигивает мальчику и заговорщицки спрашивает:
— Скажи-ка, дружок, ты был хорошим мальчиком в этом году?
Санта единственный, кто выглядит дружелюбно.
Малыш Луис нервно косится на родителей. Миссис Мама Луиса флегматично отмахивается, указывая сыну на Санту. Мистер Папа Луиса слишком занят чашкой имбирного капучино, а глаза его - затянутой в зеленые лосины задницей девушки-эльфа. Взгляд сына он даже не замечает.
— Ну же, дружок! - подбадривает девушка-эльф. Мило кривляясь, она склоняется над самым одиноким в мире ребенком. Веснушки на её лице, кажется, живут собственной жизнью. - Санта очень добрый, и он очень хочет познакомиться с тобой!
Но Луис медлит. Медлит уже почти пятнадцать минут, застыв между троном Санты и родителями. Руки мальчика безвольно висят, взгляд уперт в пол, пока в уголках глаз собираются слезы.
Я понимаю его. Пока в очереди к Санте толпились дети, вокруг царила атмосфера праздника. Но оставшись в очереди последним, Малыш-Луис внезапно осознал всю тяжесть одиночества. Взрослые не в счет. Ну прямо-таки одинокий, маленький мученик у врат Святого Петра, в окружении мрачных теней.
— Ну же, Луис, не бойся! - раскатистый баритон Санты заполняет магазин, разносясь эхом по опустевшему торговому центру.
Мальчик поднимает голову. Нехотя, точно не по своей воле. Точно готовясь к наказанию. Трагедия, застывшая в его глазах, сделала бы честь Шекспиру или Кингу.
Выпрямившись на троне, Санта качает головой.
— Не хорошо заставлять Санту ждать, - говорит он с ноткой разочарования в голосе. - Санте сегодня еще нужно облететь весь мир и доставить подарки всем хорошим мальчикам и девочкам. Хо-хо-хо!
Девушка-эльф, - кажется её зовут Лола, - не упускает свой шанс:
— А всем нехорошим - насыпать грязного, черного угля в носки, - тоном, которым рассказывают страшилки у костра шипит она прямо в ухо малышу-Луису. - Ты же не хочешь оказаться в списке плохих мальчиков, да, Луис?
Мальчонка едва не плачет, но делает первый, неуверенный шаг вперед. Девушка-эльф легонько подталкивает его за плечи, в нетерпении поглядывая на настенные часы над кассами. На них полдесятого, её смена закончилась полчаса назад.
Когда Луис оказывается достаточно близко, массивными руками Санта подхватывает его и водружает на огромные колени.
— Хо-хо-хо! - ревет Санта и я невольно улыбаюсь. Звучит это чертовски искренне. Того гляди, поверишь в дух рождества.
Все не влезает, вот тама продолжение:
https://docs.google.com/document/d/1FVjxeeeogxk2b4y3ExtR_oAT5C55xgxDm2gJ8hxf44E/edit?tab=t.0
Его ненавидят родители, сидящие за маленьким столиком, в окружении дюжины сумок с покупками. На их лицах только усталость и раздражение. Луиса ненавидит администратор магазина, - сегодня он планировал закрыться пораньше. Малыша Луиса ненавидят актеры в костюмах рождественских эльфов. Весь день они изображали радость и веселье, и сейчас им очень охота сменить пластинку на что-то менее социально-приемлемое.
Даже меня Луис уже порядочно достал. В кармане куртки ждет своего часа фляжка с ромом, однако остатки порядочности пока не дают мне накачиваться прямо в детском магазине. Я и так, должно быть, выгляжу тут как педофил, ищущий очередную жертву. И в каком-то смысле так оно и есть, но педофил-алкоголик - это уже перебор.
Подавшись вперед на своем троне, Санта-Клаус подмигивает мальчику и заговорщицки спрашивает:
— Скажи-ка, дружок, ты был хорошим мальчиком в этом году?
Санта единственный, кто выглядит дружелюбно.
Малыш Луис нервно косится на родителей. Миссис Мама Луиса флегматично отмахивается, указывая сыну на Санту. Мистер Папа Луиса слишком занят чашкой имбирного капучино, а глаза его - затянутой в зеленые лосины задницей девушки-эльфа. Взгляд сына он даже не замечает.
— Ну же, дружок! - подбадривает девушка-эльф. Мило кривляясь, она склоняется над самым одиноким в мире ребенком. Веснушки на её лице, кажется, живут собственной жизнью. - Санта очень добрый, и он очень хочет познакомиться с тобой!
Но Луис медлит. Медлит уже почти пятнадцать минут, застыв между троном Санты и родителями. Руки мальчика безвольно висят, взгляд уперт в пол, пока в уголках глаз собираются слезы.
Я понимаю его. Пока в очереди к Санте толпились дети, вокруг царила атмосфера праздника. Но оставшись в очереди последним, Малыш-Луис внезапно осознал всю тяжесть одиночества. Взрослые не в счет. Ну прямо-таки одинокий, маленький мученик у врат Святого Петра, в окружении мрачных теней.
— Ну же, Луис, не бойся! - раскатистый баритон Санты заполняет магазин, разносясь эхом по опустевшему торговому центру.
Мальчик поднимает голову. Нехотя, точно не по своей воле. Точно готовясь к наказанию. Трагедия, застывшая в его глазах, сделала бы честь Шекспиру или Кингу.
Выпрямившись на троне, Санта качает головой.
— Не хорошо заставлять Санту ждать, - говорит он с ноткой разочарования в голосе. - Санте сегодня еще нужно облететь весь мир и доставить подарки всем хорошим мальчикам и девочкам. Хо-хо-хо!
Девушка-эльф, - кажется её зовут Лола, - не упускает свой шанс:
— А всем нехорошим - насыпать грязного, черного угля в носки, - тоном, которым рассказывают страшилки у костра шипит она прямо в ухо малышу-Луису. - Ты же не хочешь оказаться в списке плохих мальчиков, да, Луис?
Мальчонка едва не плачет, но делает первый, неуверенный шаг вперед. Девушка-эльф легонько подталкивает его за плечи, в нетерпении поглядывая на настенные часы над кассами. На них полдесятого, её смена закончилась полчаса назад.
Когда Луис оказывается достаточно близко, массивными руками Санта подхватывает его и водружает на огромные колени.
— Хо-хо-хо! - ревет Санта и я невольно улыбаюсь. Звучит это чертовски искренне. Того гляди, поверишь в дух рождества.
Все не влезает, вот тама продолжение:
https://docs.google.com/document/d/1FVjxeeeogxk2b4y3ExtR_oAT5C55xgxDm2gJ8hxf44E/edit?tab=t.0
>>72942
Это очень качественно написанная повесть, но я не понимаю, что она делает в треде рассказов уменьшенного объема - миниатюр и зарисовок.
Когда ждать твой авторский тред?
Это очень качественно написанная повесть, но я не понимаю, что она делает в треде рассказов уменьшенного объема - миниатюр и зарисовок.
Когда ждать твой авторский тред?
Темнело. По пустой, лишь только кое-где покрытой жёлтыми листьями улице Григоров шёл домой, подёргиваясь от холода. Летнее пальто — почти единственная вещь в его гардеробе — совсем не грело, и он иногда останавливался с тем, чтобы растереть себе предплечья, пытаясь унять так и не ставшее привычным жжение.
Григоров шёл долго, шёл из ломбарда после получки. В ломбарде он выкупил дорогую для себя вещь — золотые часы, что остались ему от умершей матери. Заложил он их на пьянство — ничего другого в доме не было. По дороге из ломбарда от переживаний у него разболелась голова: «Как так? Единственный сын и ни одной надежды не оправдал? Да лучше бы я умер!» - думал он, ежась от холода. «Ну зачем, зачем я запил снова?» - спрашивал он, не получая от себя никакого ответа. Начал пить он очень давно, с самой юности, но в последнее время запои становились всё страшнее и страшнее: пропивались вещи, забывались дни. Остановиться Григоров не мог. То ли не хватало силы воли, то ли просто не хотел — он не знал.
В кармане у него, кроме часов, лежало пятьдесят полученных рублей — треть его месячного жалованья. Две трети он сразу же раздал в счёт долгов своим коллегам. Так на заводе происходило каждую зарплату — естественный круговорот денег на производстве. Рабочие занимали друг у друга, тотчас всё тратили на водку, а потом отдавали друг другу те же суммы при зарплате, которую вновь тратили; и так далее и так далее. Всё это продолжалось не один десяток лет, если не несколько поколений.
Мимо Григорова проехал, ударив в небо искрами, трамвай. Он хотел было сесть в него и доехать до дома, но потом сообразил, что там нет спичек; тем более идти оставалось недалеко. По пути ему встретился знакомый. Испытывая радость вместе с скорбью от того, что он выкупил эти часы, Григоров чуть ли не плакал и желал показать, похвастать тем, что он пересилил себя, не запил, а выкупил ценность. Он подошёл к знакомому:
- Здарова, Егор! Ты как?
- Здарова, водку будешь? — спросил его товарищ, придерживая одной рукой выступающую из внутреннего кармана бутылку. У Григорова перехватило в горле при слове «водка» так сильно, что он чуть не подавился. Ведь обещал же себе хотя бы сегодня не пить!
- Нет, не сегодня, - ответил Григоров, помолчав. — смотри, что я выкупил! — протянул он ему золотые часы — это мамы моей часы, из ломбарда сейчас иду. Думал, что так их там и оставлю. Да как пить сегодня, скажи? Нельзя сегодня пить.
- Как пить? А вот так! — и товарищ его, закинув голову, залпом начал глотать водку из бутылки. Когда оставалось чуть меньше половины, он, вытерев губы грубым спецовочным рукавом, протянул её Григорову — «пей!». Сам не зная, что он делает, Григоров бессознательно протянул руки к водке и, обхватив всеми пальцами бутылку, присосался к ней как в последний раз. На кисти у него висели материнские часы, которые он не убрал в карман. Он допил оставшееся:
- Ещё есть? — спросил он робко у своего товарища по цеху.
- Найдём. — уверенно ответил тот.
И они пошли вниз по улице, усеянной жёлтыми осенними листьями. Холодный ветер задувал их и оба они тряслись. «Неужели потрачу всю зарплату сейчас?» - испуганно думал Григоров, не веря, не желая верить тому, что ноги его сами несутся к магазину без какого-либо усилия воли. Товарищ же запел какую-то мрачную, грустную рабочую песню на мотив марсельёзы, слов было не разобрать: ветер разносил их далеко по улице.
Они дошли до находившегося в подвале магазина, перед которым уже собралась очередь из рабочих. Своих знакомых они не нашли и поэтому расслабленно выдохнули, ведь алкоголизм был таким секретом, о котором знали все, но в котором упорно ни себе, ни другим не признавались. Всегда то последнее, что ещё оставалось от получки, пропивалось в таких очередях. Сначала без сожаления, даже с некоторой бравадой, мол, смотрите — всё трачу! Ничего не жалко! Но на следующее утро наступало самое нелепое сожаление — да как опять-то, а?
В магазин вошел собутыльник Григорова, оставив его стоять на улице. И Григоров испуганно пытался прийти в себя: «А если сейчас убежать и не пить? Так ведь на работе за человека считать перестанут!» - говорил он про себя, дрожа на холодном ветру. Он закурил сигарету и тупо, опьянев, уставился на бледную лампу фонаря, часы так и висели у него на запястье, он уже и забыл про них.
Тут чья-то рука грубо тронула его за плечо, он повернулся. Перед ним стояли двое таких же, как он рабочих. Один из них курил сигарету.
- Водка есть? — спросили они Григорова.
Григоров отвечал:
- Товарищ только что в магазин зашёл.
- Ну мы тогда с вами, если не возражаешь.
- Я? Нет. Только второй может быть против.
- А что это у тебя на руке висит? — с прищуром спросил тот, что курил.
- Это часы матушкины, из ломбарда только что выкупил…
Не успел он договорить, как ему в грудь больно вонзили тупой нож с размаху. Григоров упал на спину в листву. Тут же неловкие, грубые, рабочие руки сняли с него часы. И двое, посмеиваясь, ушли вниз по улице прочь от магазина.
Григоров смотрел в ночное небо, покрытое звёздами. В голове его проносились кучей разные мысли, главной из которых была: «Неужели это всё?». Он вспоминал детство, вспоминал разную чепуху и нелепости, за которые было стыдно. «Неужели о такой чуши думаешь в такой момент?» - подумал он и вспомнил руки матери, какие они были нежные, когда она мыла его ещё маленького в тазу на полу коммунальной квартиры.
Из магазина вышел его товарищ с не открытой бутылкой и подошёл к нему, умирающему на асфальте. Щёлкнув крышкой, он открыл бутылку и принялся жадно залповать жидкость. Когда он выпил полбутылки, он, хихикнув и наклонившись к лицу Григорова, принялся лить тому водку на сухие посиневшие губы.
- Чтобы ты сухо не помирал, Федя! — сказал он и пошёл вниз по улице.
Григоров шёл долго, шёл из ломбарда после получки. В ломбарде он выкупил дорогую для себя вещь — золотые часы, что остались ему от умершей матери. Заложил он их на пьянство — ничего другого в доме не было. По дороге из ломбарда от переживаний у него разболелась голова: «Как так? Единственный сын и ни одной надежды не оправдал? Да лучше бы я умер!» - думал он, ежась от холода. «Ну зачем, зачем я запил снова?» - спрашивал он, не получая от себя никакого ответа. Начал пить он очень давно, с самой юности, но в последнее время запои становились всё страшнее и страшнее: пропивались вещи, забывались дни. Остановиться Григоров не мог. То ли не хватало силы воли, то ли просто не хотел — он не знал.
В кармане у него, кроме часов, лежало пятьдесят полученных рублей — треть его месячного жалованья. Две трети он сразу же раздал в счёт долгов своим коллегам. Так на заводе происходило каждую зарплату — естественный круговорот денег на производстве. Рабочие занимали друг у друга, тотчас всё тратили на водку, а потом отдавали друг другу те же суммы при зарплате, которую вновь тратили; и так далее и так далее. Всё это продолжалось не один десяток лет, если не несколько поколений.
Мимо Григорова проехал, ударив в небо искрами, трамвай. Он хотел было сесть в него и доехать до дома, но потом сообразил, что там нет спичек; тем более идти оставалось недалеко. По пути ему встретился знакомый. Испытывая радость вместе с скорбью от того, что он выкупил эти часы, Григоров чуть ли не плакал и желал показать, похвастать тем, что он пересилил себя, не запил, а выкупил ценность. Он подошёл к знакомому:
- Здарова, Егор! Ты как?
- Здарова, водку будешь? — спросил его товарищ, придерживая одной рукой выступающую из внутреннего кармана бутылку. У Григорова перехватило в горле при слове «водка» так сильно, что он чуть не подавился. Ведь обещал же себе хотя бы сегодня не пить!
- Нет, не сегодня, - ответил Григоров, помолчав. — смотри, что я выкупил! — протянул он ему золотые часы — это мамы моей часы, из ломбарда сейчас иду. Думал, что так их там и оставлю. Да как пить сегодня, скажи? Нельзя сегодня пить.
- Как пить? А вот так! — и товарищ его, закинув голову, залпом начал глотать водку из бутылки. Когда оставалось чуть меньше половины, он, вытерев губы грубым спецовочным рукавом, протянул её Григорову — «пей!». Сам не зная, что он делает, Григоров бессознательно протянул руки к водке и, обхватив всеми пальцами бутылку, присосался к ней как в последний раз. На кисти у него висели материнские часы, которые он не убрал в карман. Он допил оставшееся:
- Ещё есть? — спросил он робко у своего товарища по цеху.
- Найдём. — уверенно ответил тот.
И они пошли вниз по улице, усеянной жёлтыми осенними листьями. Холодный ветер задувал их и оба они тряслись. «Неужели потрачу всю зарплату сейчас?» - испуганно думал Григоров, не веря, не желая верить тому, что ноги его сами несутся к магазину без какого-либо усилия воли. Товарищ же запел какую-то мрачную, грустную рабочую песню на мотив марсельёзы, слов было не разобрать: ветер разносил их далеко по улице.
Они дошли до находившегося в подвале магазина, перед которым уже собралась очередь из рабочих. Своих знакомых они не нашли и поэтому расслабленно выдохнули, ведь алкоголизм был таким секретом, о котором знали все, но в котором упорно ни себе, ни другим не признавались. Всегда то последнее, что ещё оставалось от получки, пропивалось в таких очередях. Сначала без сожаления, даже с некоторой бравадой, мол, смотрите — всё трачу! Ничего не жалко! Но на следующее утро наступало самое нелепое сожаление — да как опять-то, а?
В магазин вошел собутыльник Григорова, оставив его стоять на улице. И Григоров испуганно пытался прийти в себя: «А если сейчас убежать и не пить? Так ведь на работе за человека считать перестанут!» - говорил он про себя, дрожа на холодном ветру. Он закурил сигарету и тупо, опьянев, уставился на бледную лампу фонаря, часы так и висели у него на запястье, он уже и забыл про них.
Тут чья-то рука грубо тронула его за плечо, он повернулся. Перед ним стояли двое таких же, как он рабочих. Один из них курил сигарету.
- Водка есть? — спросили они Григорова.
Григоров отвечал:
- Товарищ только что в магазин зашёл.
- Ну мы тогда с вами, если не возражаешь.
- Я? Нет. Только второй может быть против.
- А что это у тебя на руке висит? — с прищуром спросил тот, что курил.
- Это часы матушкины, из ломбарда только что выкупил…
Не успел он договорить, как ему в грудь больно вонзили тупой нож с размаху. Григоров упал на спину в листву. Тут же неловкие, грубые, рабочие руки сняли с него часы. И двое, посмеиваясь, ушли вниз по улице прочь от магазина.
Григоров смотрел в ночное небо, покрытое звёздами. В голове его проносились кучей разные мысли, главной из которых была: «Неужели это всё?». Он вспоминал детство, вспоминал разную чепуху и нелепости, за которые было стыдно. «Неужели о такой чуши думаешь в такой момент?» - подумал он и вспомнил руки матери, какие они были нежные, когда она мыла его ещё маленького в тазу на полу коммунальной квартиры.
Из магазина вышел его товарищ с не открытой бутылкой и подошёл к нему, умирающему на асфальте. Щёлкнув крышкой, он открыл бутылку и принялся жадно залповать жидкость. Когда он выпил полбутылки, он, хихикнув и наклонившись к лицу Григорова, принялся лить тому водку на сухие посиневшие губы.
- Чтобы ты сухо не помирал, Федя! — сказал он и пошёл вниз по улице.
Темнело. По пустой, лишь только кое-где покрытой жёлтыми листьями улице Григоров шёл домой, подёргиваясь от холода. Летнее пальто — почти единственная вещь в его гардеробе — совсем не грело, и он иногда останавливался с тем, чтобы растереть себе предплечья, пытаясь унять так и не ставшее привычным жжение.
Григоров шёл долго, шёл из ломбарда после получки. В ломбарде он выкупил дорогую для себя вещь — золотые часы, что остались ему от умершей матери. Заложил он их на пьянство — ничего другого в доме не было. По дороге из ломбарда от переживаний у него разболелась голова: «Как так? Единственный сын и ни одной надежды не оправдал? Да лучше бы я умер!» - думал он, ежась от холода. «Ну зачем, зачем я запил снова?» - спрашивал он, не получая от себя никакого ответа. Начал пить он очень давно, с самой юности, но в последнее время запои становились всё страшнее и страшнее: пропивались вещи, забывались дни. Остановиться Григоров не мог. То ли не хватало силы воли, то ли просто не хотел — он не знал.
В кармане у него, кроме часов, лежало пятьдесят полученных рублей — треть его месячного жалованья. Две трети он сразу же раздал в счёт долгов своим коллегам. Так на заводе происходило каждую зарплату — естественный круговорот денег на производстве. Рабочие занимали друг у друга, тотчас всё тратили на водку, а потом отдавали друг другу те же суммы при зарплате, которую вновь тратили; и так далее и так далее. Всё это продолжалось не один десяток лет, если не несколько поколений.
Мимо Григорова проехал, ударив в небо искрами, трамвай. Он хотел было сесть в него и доехать до дома, но потом сообразил, что там нет спичек; тем более идти оставалось недалеко. По пути ему встретился знакомый. Испытывая радость вместе с скорбью от того, что он выкупил эти часы, Григоров чуть ли не плакал и желал показать, похвастать тем, что он пересилил себя, не запил, а выкупил ценность. Он подошёл к знакомому:
- Здарова, Егор! Ты как?
- Здарова, водку будешь? — спросил его товарищ, придерживая одной рукой выступающую из внутреннего кармана бутылку. У Григорова перехватило в горле при слове «водка» так сильно, что он чуть не подавился. Ведь обещал же себе хотя бы сегодня не пить!
- Нет, не сегодня, - ответил Григоров, помолчав. — смотри, что я выкупил! — протянул он ему золотые часы — это мамы моей часы, из ломбарда сейчас иду. Думал, что так их там и оставлю. Да как пить сегодня, скажи? Нельзя сегодня пить.
- Как пить? А вот так! — и товарищ его, закинув голову, залпом начал глотать водку из бутылки. Когда оставалось чуть меньше половины, он, вытерев губы грубым спецовочным рукавом, протянул её Григорову — «пей!». Сам не зная, что он делает, Григоров бессознательно протянул руки к водке и, обхватив всеми пальцами бутылку, присосался к ней как в последний раз. На кисти у него висели материнские часы, которые он не убрал в карман. Он допил оставшееся:
- Ещё есть? — спросил он робко у своего товарища по цеху.
- Найдём. — уверенно ответил тот.
И они пошли вниз по улице, усеянной жёлтыми осенними листьями. Холодный ветер задувал их и оба они тряслись. «Неужели потрачу всю зарплату сейчас?» - испуганно думал Григоров, не веря, не желая верить тому, что ноги его сами несутся к магазину без какого-либо усилия воли. Товарищ же запел какую-то мрачную, грустную рабочую песню на мотив марсельёзы, слов было не разобрать: ветер разносил их далеко по улице.
Они дошли до находившегося в подвале магазина, перед которым уже собралась очередь из рабочих. Своих знакомых они не нашли и поэтому расслабленно выдохнули, ведь алкоголизм был таким секретом, о котором знали все, но в котором упорно ни себе, ни другим не признавались. Всегда то последнее, что ещё оставалось от получки, пропивалось в таких очередях. Сначала без сожаления, даже с некоторой бравадой, мол, смотрите — всё трачу! Ничего не жалко! Но на следующее утро наступало самое нелепое сожаление — да как опять-то, а?
В магазин вошел собутыльник Григорова, оставив его стоять на улице. И Григоров испуганно пытался прийти в себя: «А если сейчас убежать и не пить? Так ведь на работе за человека считать перестанут!» - говорил он про себя, дрожа на холодном ветру. Он закурил сигарету и тупо, опьянев, уставился на бледную лампу фонаря, часы так и висели у него на запястье, он уже и забыл про них.
Тут чья-то рука грубо тронула его за плечо, он повернулся. Перед ним стояли двое таких же, как он рабочих. Один из них курил сигарету.
- Водка есть? — спросили они Григорова.
Григоров отвечал:
- Товарищ только что в магазин зашёл.
- Ну мы тогда с вами, если не возражаешь.
- Я? Нет. Только второй может быть против.
- А что это у тебя на руке висит? — с прищуром спросил тот, что курил.
- Это часы матушкины, из ломбарда только что выкупил…
Не успел он договорить, как ему в грудь больно вонзили тупой нож с размаху. Григоров упал на спину в листву. Тут же неловкие, грубые, рабочие руки сняли с него часы. И двое, посмеиваясь, ушли вниз по улице прочь от магазина.
Григоров смотрел в ночное небо, покрытое звёздами. В голове его проносились кучей разные мысли, главной из которых была: «Неужели это всё?». Он вспоминал детство, вспоминал разную чепуху и нелепости, за которые было стыдно. «Неужели о такой чуши думаешь в такой момент?» - подумал он и вспомнил руки матери, какие они были нежные, когда она мыла его ещё маленького в тазу на полу коммунальной квартиры.
Из магазина вышел его товарищ с не открытой бутылкой и подошёл к нему, умирающему на асфальте. Щёлкнув крышкой, он открыл бутылку и принялся жадно залповать жидкость. Когда он выпил полбутылки, он, хихикнув и наклонившись к лицу Григорова, принялся лить тому водку на сухие посиневшие губы.
- Чтобы ты сухо не помирал, Федя! — сказал он и пошёл вниз по улице.
Григоров шёл долго, шёл из ломбарда после получки. В ломбарде он выкупил дорогую для себя вещь — золотые часы, что остались ему от умершей матери. Заложил он их на пьянство — ничего другого в доме не было. По дороге из ломбарда от переживаний у него разболелась голова: «Как так? Единственный сын и ни одной надежды не оправдал? Да лучше бы я умер!» - думал он, ежась от холода. «Ну зачем, зачем я запил снова?» - спрашивал он, не получая от себя никакого ответа. Начал пить он очень давно, с самой юности, но в последнее время запои становились всё страшнее и страшнее: пропивались вещи, забывались дни. Остановиться Григоров не мог. То ли не хватало силы воли, то ли просто не хотел — он не знал.
В кармане у него, кроме часов, лежало пятьдесят полученных рублей — треть его месячного жалованья. Две трети он сразу же раздал в счёт долгов своим коллегам. Так на заводе происходило каждую зарплату — естественный круговорот денег на производстве. Рабочие занимали друг у друга, тотчас всё тратили на водку, а потом отдавали друг другу те же суммы при зарплате, которую вновь тратили; и так далее и так далее. Всё это продолжалось не один десяток лет, если не несколько поколений.
Мимо Григорова проехал, ударив в небо искрами, трамвай. Он хотел было сесть в него и доехать до дома, но потом сообразил, что там нет спичек; тем более идти оставалось недалеко. По пути ему встретился знакомый. Испытывая радость вместе с скорбью от того, что он выкупил эти часы, Григоров чуть ли не плакал и желал показать, похвастать тем, что он пересилил себя, не запил, а выкупил ценность. Он подошёл к знакомому:
- Здарова, Егор! Ты как?
- Здарова, водку будешь? — спросил его товарищ, придерживая одной рукой выступающую из внутреннего кармана бутылку. У Григорова перехватило в горле при слове «водка» так сильно, что он чуть не подавился. Ведь обещал же себе хотя бы сегодня не пить!
- Нет, не сегодня, - ответил Григоров, помолчав. — смотри, что я выкупил! — протянул он ему золотые часы — это мамы моей часы, из ломбарда сейчас иду. Думал, что так их там и оставлю. Да как пить сегодня, скажи? Нельзя сегодня пить.
- Как пить? А вот так! — и товарищ его, закинув голову, залпом начал глотать водку из бутылки. Когда оставалось чуть меньше половины, он, вытерев губы грубым спецовочным рукавом, протянул её Григорову — «пей!». Сам не зная, что он делает, Григоров бессознательно протянул руки к водке и, обхватив всеми пальцами бутылку, присосался к ней как в последний раз. На кисти у него висели материнские часы, которые он не убрал в карман. Он допил оставшееся:
- Ещё есть? — спросил он робко у своего товарища по цеху.
- Найдём. — уверенно ответил тот.
И они пошли вниз по улице, усеянной жёлтыми осенними листьями. Холодный ветер задувал их и оба они тряслись. «Неужели потрачу всю зарплату сейчас?» - испуганно думал Григоров, не веря, не желая верить тому, что ноги его сами несутся к магазину без какого-либо усилия воли. Товарищ же запел какую-то мрачную, грустную рабочую песню на мотив марсельёзы, слов было не разобрать: ветер разносил их далеко по улице.
Они дошли до находившегося в подвале магазина, перед которым уже собралась очередь из рабочих. Своих знакомых они не нашли и поэтому расслабленно выдохнули, ведь алкоголизм был таким секретом, о котором знали все, но в котором упорно ни себе, ни другим не признавались. Всегда то последнее, что ещё оставалось от получки, пропивалось в таких очередях. Сначала без сожаления, даже с некоторой бравадой, мол, смотрите — всё трачу! Ничего не жалко! Но на следующее утро наступало самое нелепое сожаление — да как опять-то, а?
В магазин вошел собутыльник Григорова, оставив его стоять на улице. И Григоров испуганно пытался прийти в себя: «А если сейчас убежать и не пить? Так ведь на работе за человека считать перестанут!» - говорил он про себя, дрожа на холодном ветру. Он закурил сигарету и тупо, опьянев, уставился на бледную лампу фонаря, часы так и висели у него на запястье, он уже и забыл про них.
Тут чья-то рука грубо тронула его за плечо, он повернулся. Перед ним стояли двое таких же, как он рабочих. Один из них курил сигарету.
- Водка есть? — спросили они Григорова.
Григоров отвечал:
- Товарищ только что в магазин зашёл.
- Ну мы тогда с вами, если не возражаешь.
- Я? Нет. Только второй может быть против.
- А что это у тебя на руке висит? — с прищуром спросил тот, что курил.
- Это часы матушкины, из ломбарда только что выкупил…
Не успел он договорить, как ему в грудь больно вонзили тупой нож с размаху. Григоров упал на спину в листву. Тут же неловкие, грубые, рабочие руки сняли с него часы. И двое, посмеиваясь, ушли вниз по улице прочь от магазина.
Григоров смотрел в ночное небо, покрытое звёздами. В голове его проносились кучей разные мысли, главной из которых была: «Неужели это всё?». Он вспоминал детство, вспоминал разную чепуху и нелепости, за которые было стыдно. «Неужели о такой чуши думаешь в такой момент?» - подумал он и вспомнил руки матери, какие они были нежные, когда она мыла его ещё маленького в тазу на полу коммунальной квартиры.
Из магазина вышел его товарищ с не открытой бутылкой и подошёл к нему, умирающему на асфальте. Щёлкнув крышкой, он открыл бутылку и принялся жадно залповать жидкость. Когда он выпил полбутылки, он, хихикнув и наклонившись к лицу Григорова, принялся лить тому водку на сухие посиневшие губы.
- Чтобы ты сухо не помирал, Федя! — сказал он и пошёл вниз по улице.
>>72952
А, сюда только миниатюры? Ещё не разобрался. Так-то для повести, наверное, коротковат все равно.
Ну, тред могу сделать. Есть несколько рассказов ещё и пара недописанных повесте, может сейчас и допишу.
А, сюда только миниатюры? Ещё не разобрался. Так-то для повести, наверное, коротковат все равно.
Ну, тред могу сделать. Есть несколько рассказов ещё и пара недописанных повесте, может сейчас и допишу.
Старик у моря
Сорок девять лет — не старость. Но когда ты просыпаешься в своей фанерной будке на берегу Седанкинского водохранилища, и первым делом ищешь не очки, а недопитую со вчера пластиковую полторашку с теплым «Жигулевским», старость приходит сама.
Его звали Михалыч. В городе, за забором из ржавой рабицы, у него была однушка в панельке на Чуркине, сварливая жена и неоплаченный счет за свет. Но настоящая жизнь Михалыча начиналась здесь, на сопках Владивостока, у самой старой плотины Приморья. Той самой, что строили комсомольцы в тридцать шестом, где до сих пор на каменной дамбе белеют огромные буквы «СССР», а в полумраке насосных станций скалятся бетонные барельефы Сталина и Ленина.
Водохранилище, которое старожилы по привычке звали Пионерским, было мертвой зоной. Питьевая вода для города. Запретный объект. По периметру — забор с колючкой, на дамбе — камеры, а в лесу — егеря. Но Михалычу было плевать. Он знал это место лучше, чем собственную кухню. Он знал, где бетонная плита дамбы просела, образуя слепую зону, и где под водой лежит затопленный кедр, в корнях которого стоит сом.
Сети он ставил не с лодки. Лодка шумит, весла скрипят, а ГИМС на «казанках» с мигалками шныряет по акватории каждую ночь. Михалыч рыбачил по-черному, как его дед на Амуре. Он надевал старый армейский ОЗК — общевойсковой защитный костюм, — входил в ледяную октябрьскую воду по пояс и, матерясь сквозь гнилые зубы, тащил капроновую «китайку» на сто метров.
Вода обжигала ноги. В сорок девять лет суставы уже не те, что в двадцать. Но когда Михалыч чувствовал, как сеть натягивается, как в ней тяжело, глухо бьет хвостом что-то живое и огромное, похмельная муть из головы выветривалась.
В ту ночь он взял сома. Не просто сома — зверя. Рыбина шла тяжело, упираясь в дно, поднимая со дна ил и старую хвою. Михалыч, оскальзываясь на замшелых камнях, намотал кукан на запястье. Сом был больше его самого. Черный, усатый, древний хозяин этого искусственного моря.
— Попался, — прохрипел Михалыч, и эхо отскочило от бетонных статуй греческих спортсменов, что торчали из воды у водозабора.
Он выволок рыбину на берег, к своей будке. От сома пахло тиной и глубиной. Михалыч достал из-под прогнивших досок старый тесак. Руки тряслись. То ли от холода, то ли от того, что в бутылке, зажатой между колен, осталось на самом дне.
Он начал разделывать рыбу прямо на мокрой гальке. Сом сопротивлялся даже мертвый, его чешуя была тверже кольчуги. Михалыч вспорол белое брюхо, и оттуда пахнуло не рыбой, а самой сутью водохранилища — застоявшейся водой, костями, историей.
— Сантьяго, — вдруг сказал Михалыч вслух, вспомнив книжку, которую читал в армии. — Хемингуэй, сука. Старик и море. Только море у нас с привкусом хлорки, Сантьяго. И акулы — это не мако, а патруль на гидроциклах.
Он отрезал лучший кусок филе. Продать его было некому — барыги на Седанке знали Михалыча и сторонились его, уж больно дикий взгляд был у мужика, уж больно часто он пил в одного, разговаривая с бетонным Лениным.
Михалыч развел костер из сухого плавника. Огонь отражался в темной воде, на которой плавал желтый бензиновый мазут. Он насадил мясо на прут и стал жарить над углями. Мясо шипело, капал жир.
Это был его триумф. Его большой марлин. Он поймал его в одиночку, обманув государство, обманув бетонную дамбу, обманув собственную судьбу. Он ел сырое внутри, обугленное снаружи мясо руками, пачкая лицо в саже и рыбьей слизи. Он не чувствовал ни холода, ни одиночества. Он был силен. Он доказал, что еще может.
К утру костер догорел. Михалыч сидел на перевернутом ведре, привалившись спиной к будке. В руке он сжимал пустую бутылку. Сом на кукане уже начал пованивать.
Солнце встало над сопками, осветив буквы «СССР» на плотине. В утренней тишине послышался далекий, но нарастающий гул мотора. Не прогулочного катера. Утробный рык «Амура» с подвесным «Меркури».
Михалыч не стал бежать. Куда бежать в резиновом костюме, когда ноги закоченели, а в голове вместо вчерашнего триумфа — звенящая пустота? Он просто смотрел, как из-за поворота дамбы вылетает лодка инспекторов. Как она режет носом воду Седанки.
Они увидели его издалека. Костер, тушу сома, сгорбленную фигуру.
Михалыч поднял руку в вялой, пьяной попытке поприветствовать их. Или попрощаться.
— Сантьяго, — прошептал он, глядя на свои изрезанные леской руки. — Они забрали всю рыбу. Оставили только скелет.
Но скелета не было. Была только пустая бутылка из-под «Жигулевского», ледяная вода, подбирающаяся к голенищам сапог, и тяжелый, мертвый сом, который пах не победой, а неизбежной статьей КоАП. И над всем этим, с бетонного барельефа, щурился на утренний Владивосток бронзовый Сталин, которому тоже было глубоко плевать на стариков, рыбу и их безнадежные выходы в море.
кто ии
Сорок девять лет — не старость. Но когда ты просыпаешься в своей фанерной будке на берегу Седанкинского водохранилища, и первым делом ищешь не очки, а недопитую со вчера пластиковую полторашку с теплым «Жигулевским», старость приходит сама.
Его звали Михалыч. В городе, за забором из ржавой рабицы, у него была однушка в панельке на Чуркине, сварливая жена и неоплаченный счет за свет. Но настоящая жизнь Михалыча начиналась здесь, на сопках Владивостока, у самой старой плотины Приморья. Той самой, что строили комсомольцы в тридцать шестом, где до сих пор на каменной дамбе белеют огромные буквы «СССР», а в полумраке насосных станций скалятся бетонные барельефы Сталина и Ленина.
Водохранилище, которое старожилы по привычке звали Пионерским, было мертвой зоной. Питьевая вода для города. Запретный объект. По периметру — забор с колючкой, на дамбе — камеры, а в лесу — егеря. Но Михалычу было плевать. Он знал это место лучше, чем собственную кухню. Он знал, где бетонная плита дамбы просела, образуя слепую зону, и где под водой лежит затопленный кедр, в корнях которого стоит сом.
Сети он ставил не с лодки. Лодка шумит, весла скрипят, а ГИМС на «казанках» с мигалками шныряет по акватории каждую ночь. Михалыч рыбачил по-черному, как его дед на Амуре. Он надевал старый армейский ОЗК — общевойсковой защитный костюм, — входил в ледяную октябрьскую воду по пояс и, матерясь сквозь гнилые зубы, тащил капроновую «китайку» на сто метров.
Вода обжигала ноги. В сорок девять лет суставы уже не те, что в двадцать. Но когда Михалыч чувствовал, как сеть натягивается, как в ней тяжело, глухо бьет хвостом что-то живое и огромное, похмельная муть из головы выветривалась.
В ту ночь он взял сома. Не просто сома — зверя. Рыбина шла тяжело, упираясь в дно, поднимая со дна ил и старую хвою. Михалыч, оскальзываясь на замшелых камнях, намотал кукан на запястье. Сом был больше его самого. Черный, усатый, древний хозяин этого искусственного моря.
— Попался, — прохрипел Михалыч, и эхо отскочило от бетонных статуй греческих спортсменов, что торчали из воды у водозабора.
Он выволок рыбину на берег, к своей будке. От сома пахло тиной и глубиной. Михалыч достал из-под прогнивших досок старый тесак. Руки тряслись. То ли от холода, то ли от того, что в бутылке, зажатой между колен, осталось на самом дне.
Он начал разделывать рыбу прямо на мокрой гальке. Сом сопротивлялся даже мертвый, его чешуя была тверже кольчуги. Михалыч вспорол белое брюхо, и оттуда пахнуло не рыбой, а самой сутью водохранилища — застоявшейся водой, костями, историей.
— Сантьяго, — вдруг сказал Михалыч вслух, вспомнив книжку, которую читал в армии. — Хемингуэй, сука. Старик и море. Только море у нас с привкусом хлорки, Сантьяго. И акулы — это не мако, а патруль на гидроциклах.
Он отрезал лучший кусок филе. Продать его было некому — барыги на Седанке знали Михалыча и сторонились его, уж больно дикий взгляд был у мужика, уж больно часто он пил в одного, разговаривая с бетонным Лениным.
Михалыч развел костер из сухого плавника. Огонь отражался в темной воде, на которой плавал желтый бензиновый мазут. Он насадил мясо на прут и стал жарить над углями. Мясо шипело, капал жир.
Это был его триумф. Его большой марлин. Он поймал его в одиночку, обманув государство, обманув бетонную дамбу, обманув собственную судьбу. Он ел сырое внутри, обугленное снаружи мясо руками, пачкая лицо в саже и рыбьей слизи. Он не чувствовал ни холода, ни одиночества. Он был силен. Он доказал, что еще может.
К утру костер догорел. Михалыч сидел на перевернутом ведре, привалившись спиной к будке. В руке он сжимал пустую бутылку. Сом на кукане уже начал пованивать.
Солнце встало над сопками, осветив буквы «СССР» на плотине. В утренней тишине послышался далекий, но нарастающий гул мотора. Не прогулочного катера. Утробный рык «Амура» с подвесным «Меркури».
Михалыч не стал бежать. Куда бежать в резиновом костюме, когда ноги закоченели, а в голове вместо вчерашнего триумфа — звенящая пустота? Он просто смотрел, как из-за поворота дамбы вылетает лодка инспекторов. Как она режет носом воду Седанки.
Они увидели его издалека. Костер, тушу сома, сгорбленную фигуру.
Михалыч поднял руку в вялой, пьяной попытке поприветствовать их. Или попрощаться.
— Сантьяго, — прошептал он, глядя на свои изрезанные леской руки. — Они забрали всю рыбу. Оставили только скелет.
Но скелета не было. Была только пустая бутылка из-под «Жигулевского», ледяная вода, подбирающаяся к голенищам сапог, и тяжелый, мертвый сом, который пах не победой, а неизбежной статьей КоАП. И над всем этим, с бетонного барельефа, щурился на утренний Владивосток бронзовый Сталин, которому тоже было глубоко плевать на стариков, рыбу и их безнадежные выходы в море.
кто ии
Старик у моря
Сорок девять лет — не старость. Но когда ты просыпаешься в своей фанерной будке на берегу Седанкинского водохранилища, и первым делом ищешь не очки, а недопитую со вчера пластиковую полторашку с теплым «Жигулевским», старость приходит сама.
Его звали Михалыч. В городе, за забором из ржавой рабицы, у него была однушка в панельке на Чуркине, сварливая жена и неоплаченный счет за свет. Но настоящая жизнь Михалыча начиналась здесь, на сопках Владивостока, у самой старой плотины Приморья. Той самой, что строили комсомольцы в тридцать шестом, где до сих пор на каменной дамбе белеют огромные буквы «СССР», а в полумраке насосных станций скалятся бетонные барельефы Сталина и Ленина.
Водохранилище, которое старожилы по привычке звали Пионерским, было мертвой зоной. Питьевая вода для города. Запретный объект. По периметру — забор с колючкой, на дамбе — камеры, а в лесу — егеря. Но Михалычу было плевать. Он знал это место лучше, чем собственную кухню. Он знал, где бетонная плита дамбы просела, образуя слепую зону, и где под водой лежит затопленный кедр, в корнях которого стоит сом.
Сети он ставил не с лодки. Лодка шумит, весла скрипят, а ГИМС на «казанках» с мигалками шныряет по акватории каждую ночь. Михалыч рыбачил по-черному, как его дед на Амуре. Он надевал старый армейский ОЗК — общевойсковой защитный костюм, — входил в ледяную октябрьскую воду по пояс и, матерясь сквозь гнилые зубы, тащил капроновую «китайку» на сто метров.
Вода обжигала ноги. В сорок девять лет суставы уже не те, что в двадцать. Но когда Михалыч чувствовал, как сеть натягивается, как в ней тяжело, глухо бьет хвостом что-то живое и огромное, похмельная муть из головы выветривалась.
В ту ночь он взял сома. Не просто сома — зверя. Рыбина шла тяжело, упираясь в дно, поднимая со дна ил и старую хвою. Михалыч, оскальзываясь на замшелых камнях, намотал кукан на запястье. Сом был больше его самого. Черный, усатый, древний хозяин этого искусственного моря.
— Попался, — прохрипел Михалыч, и эхо отскочило от бетонных статуй греческих спортсменов, что торчали из воды у водозабора.
Он выволок рыбину на берег, к своей будке. От сома пахло тиной и глубиной. Михалыч достал из-под прогнивших досок старый тесак. Руки тряслись. То ли от холода, то ли от того, что в бутылке, зажатой между колен, осталось на самом дне.
Он начал разделывать рыбу прямо на мокрой гальке. Сом сопротивлялся даже мертвый, его чешуя была тверже кольчуги. Михалыч вспорол белое брюхо, и оттуда пахнуло не рыбой, а самой сутью водохранилища — застоявшейся водой, костями, историей.
— Сантьяго, — вдруг сказал Михалыч вслух, вспомнив книжку, которую читал в армии. — Хемингуэй, сука. Старик и море. Только море у нас с привкусом хлорки, Сантьяго. И акулы — это не мако, а патруль на гидроциклах.
Он отрезал лучший кусок филе. Продать его было некому — барыги на Седанке знали Михалыча и сторонились его, уж больно дикий взгляд был у мужика, уж больно часто он пил в одного, разговаривая с бетонным Лениным.
Михалыч развел костер из сухого плавника. Огонь отражался в темной воде, на которой плавал желтый бензиновый мазут. Он насадил мясо на прут и стал жарить над углями. Мясо шипело, капал жир.
Это был его триумф. Его большой марлин. Он поймал его в одиночку, обманув государство, обманув бетонную дамбу, обманув собственную судьбу. Он ел сырое внутри, обугленное снаружи мясо руками, пачкая лицо в саже и рыбьей слизи. Он не чувствовал ни холода, ни одиночества. Он был силен. Он доказал, что еще может.
К утру костер догорел. Михалыч сидел на перевернутом ведре, привалившись спиной к будке. В руке он сжимал пустую бутылку. Сом на кукане уже начал пованивать.
Солнце встало над сопками, осветив буквы «СССР» на плотине. В утренней тишине послышался далекий, но нарастающий гул мотора. Не прогулочного катера. Утробный рык «Амура» с подвесным «Меркури».
Михалыч не стал бежать. Куда бежать в резиновом костюме, когда ноги закоченели, а в голове вместо вчерашнего триумфа — звенящая пустота? Он просто смотрел, как из-за поворота дамбы вылетает лодка инспекторов. Как она режет носом воду Седанки.
Они увидели его издалека. Костер, тушу сома, сгорбленную фигуру.
Михалыч поднял руку в вялой, пьяной попытке поприветствовать их. Или попрощаться.
— Сантьяго, — прошептал он, глядя на свои изрезанные леской руки. — Они забрали всю рыбу. Оставили только скелет.
Но скелета не было. Была только пустая бутылка из-под «Жигулевского», ледяная вода, подбирающаяся к голенищам сапог, и тяжелый, мертвый сом, который пах не победой, а неизбежной статьей КоАП. И над всем этим, с бетонного барельефа, щурился на утренний Владивосток бронзовый Сталин, которому тоже было глубоко плевать на стариков, рыбу и их безнадежные выходы в море.
кто ии
Сорок девять лет — не старость. Но когда ты просыпаешься в своей фанерной будке на берегу Седанкинского водохранилища, и первым делом ищешь не очки, а недопитую со вчера пластиковую полторашку с теплым «Жигулевским», старость приходит сама.
Его звали Михалыч. В городе, за забором из ржавой рабицы, у него была однушка в панельке на Чуркине, сварливая жена и неоплаченный счет за свет. Но настоящая жизнь Михалыча начиналась здесь, на сопках Владивостока, у самой старой плотины Приморья. Той самой, что строили комсомольцы в тридцать шестом, где до сих пор на каменной дамбе белеют огромные буквы «СССР», а в полумраке насосных станций скалятся бетонные барельефы Сталина и Ленина.
Водохранилище, которое старожилы по привычке звали Пионерским, было мертвой зоной. Питьевая вода для города. Запретный объект. По периметру — забор с колючкой, на дамбе — камеры, а в лесу — егеря. Но Михалычу было плевать. Он знал это место лучше, чем собственную кухню. Он знал, где бетонная плита дамбы просела, образуя слепую зону, и где под водой лежит затопленный кедр, в корнях которого стоит сом.
Сети он ставил не с лодки. Лодка шумит, весла скрипят, а ГИМС на «казанках» с мигалками шныряет по акватории каждую ночь. Михалыч рыбачил по-черному, как его дед на Амуре. Он надевал старый армейский ОЗК — общевойсковой защитный костюм, — входил в ледяную октябрьскую воду по пояс и, матерясь сквозь гнилые зубы, тащил капроновую «китайку» на сто метров.
Вода обжигала ноги. В сорок девять лет суставы уже не те, что в двадцать. Но когда Михалыч чувствовал, как сеть натягивается, как в ней тяжело, глухо бьет хвостом что-то живое и огромное, похмельная муть из головы выветривалась.
В ту ночь он взял сома. Не просто сома — зверя. Рыбина шла тяжело, упираясь в дно, поднимая со дна ил и старую хвою. Михалыч, оскальзываясь на замшелых камнях, намотал кукан на запястье. Сом был больше его самого. Черный, усатый, древний хозяин этого искусственного моря.
— Попался, — прохрипел Михалыч, и эхо отскочило от бетонных статуй греческих спортсменов, что торчали из воды у водозабора.
Он выволок рыбину на берег, к своей будке. От сома пахло тиной и глубиной. Михалыч достал из-под прогнивших досок старый тесак. Руки тряслись. То ли от холода, то ли от того, что в бутылке, зажатой между колен, осталось на самом дне.
Он начал разделывать рыбу прямо на мокрой гальке. Сом сопротивлялся даже мертвый, его чешуя была тверже кольчуги. Михалыч вспорол белое брюхо, и оттуда пахнуло не рыбой, а самой сутью водохранилища — застоявшейся водой, костями, историей.
— Сантьяго, — вдруг сказал Михалыч вслух, вспомнив книжку, которую читал в армии. — Хемингуэй, сука. Старик и море. Только море у нас с привкусом хлорки, Сантьяго. И акулы — это не мако, а патруль на гидроциклах.
Он отрезал лучший кусок филе. Продать его было некому — барыги на Седанке знали Михалыча и сторонились его, уж больно дикий взгляд был у мужика, уж больно часто он пил в одного, разговаривая с бетонным Лениным.
Михалыч развел костер из сухого плавника. Огонь отражался в темной воде, на которой плавал желтый бензиновый мазут. Он насадил мясо на прут и стал жарить над углями. Мясо шипело, капал жир.
Это был его триумф. Его большой марлин. Он поймал его в одиночку, обманув государство, обманув бетонную дамбу, обманув собственную судьбу. Он ел сырое внутри, обугленное снаружи мясо руками, пачкая лицо в саже и рыбьей слизи. Он не чувствовал ни холода, ни одиночества. Он был силен. Он доказал, что еще может.
К утру костер догорел. Михалыч сидел на перевернутом ведре, привалившись спиной к будке. В руке он сжимал пустую бутылку. Сом на кукане уже начал пованивать.
Солнце встало над сопками, осветив буквы «СССР» на плотине. В утренней тишине послышался далекий, но нарастающий гул мотора. Не прогулочного катера. Утробный рык «Амура» с подвесным «Меркури».
Михалыч не стал бежать. Куда бежать в резиновом костюме, когда ноги закоченели, а в голове вместо вчерашнего триумфа — звенящая пустота? Он просто смотрел, как из-за поворота дамбы вылетает лодка инспекторов. Как она режет носом воду Седанки.
Они увидели его издалека. Костер, тушу сома, сгорбленную фигуру.
Михалыч поднял руку в вялой, пьяной попытке поприветствовать их. Или попрощаться.
— Сантьяго, — прошептал он, глядя на свои изрезанные леской руки. — Они забрали всю рыбу. Оставили только скелет.
Но скелета не было. Была только пустая бутылка из-под «Жигулевского», ледяная вода, подбирающаяся к голенищам сапог, и тяжелый, мертвый сом, который пах не победой, а неизбежной статьей КоАП. И над всем этим, с бетонного барельефа, щурился на утренний Владивосток бронзовый Сталин, которому тоже было глубоко плевать на стариков, рыбу и их безнадежные выходы в море.
кто ии
>>72794
Не тянет на малую форму, нет цельности, да и слишком много подробностей занудных. Скорее похоже на незаконченный малоинтересный рассказ.
Пока читал, вспомнил Нью Вегас, там есть локация под Вегасом, где живут проигравшиеся в казино.
И подобное происходит в real life, к сожалению https://youtu.be/bRGrKJofDaw
Не тянет на малую форму, нет цельности, да и слишком много подробностей занудных. Скорее похоже на незаконченный малоинтересный рассказ.
Пока читал, вспомнил Нью Вегас, там есть локация под Вегасом, где живут проигравшиеся в казино.
И подобное происходит в real life, к сожалению https://youtu.be/bRGrKJofDaw
В разорванных снарядом частях тела неистово копошились белые черви; Андрей давно смотрел на шевеление в плоти, присев рядом с трупом на корточки, чтобы лучше видеть и ощущать смерть. Всё в нём было настроено и открыто к созерцанию. Непрестанное движение живого в мёртвом — вот что пленило его рассудок.
Андрей шёл с ещё живым человеком по улице. Они разговаривали о любви. Ещё живой человек сказал, что понятие любви для него близко смерти. Оба они были мистики. Только Андрея, в отличие от шедшего рядом, интересовала сугубо смерть и ничего больше. Ничего сверх неё и ничего кроме неё. Живее всего его влекла тема самоубийства. Спутник Андрея был ласковый поэт, сильно и безответно влюблённый. Его мистицизм вмещал в себя жизнь и страсть и был легче тупой тяги к земле, охватившей Андрея.
Начался артиллерийский обстрел. Другие на их месте бы струсили, убежали бы в укрытие. Но приятели находили странное удовольствие в игре со смертью. Они остались на улице под редкими ударами бомб и смеялись, если какая-либо падала близко к ним.
Загремели оглушительные, давящие на уши сирены. Казалось, воздух пропитался страхом. Встречные прохожие бежали в укрытия, оставшиеся в домах люди закрывали окна и прятались внутри квартир. С упоительным самолюбованием два друга смотрели на «трусливое стадо», как говорили они меж собой.
Бомбы падали всё чаще, становилось всё труднее не показывать им друг перед другом страх. Взорвался соседний дом. «Убьёт ведь...» — думал про себя Андрей, но оставался на улице, не желая выдавать свою робость товарищу. Они заговорили о поэзии. О Георге Тракле, который погиб санитаром на фронте. Что может быть поэтичнее смерти Тракля? Только близкое созерцание умершего. Мысль эта врезалась Андрею в мозг.
К городу подлетали бомбардировщики. Их моторы ревели прямо над головами друзей. Из окон им кричали: «Убегайте, уходите!». И им в этот миг стало не до шуток. Огненная бомбардировка, сравнимая с внезапным пришествием мифической дикой охоты, разверзлась у них на пути. И в этот миг они поняли, что умрут. В один момент они бросили играть в героев и оба побежали по улице прочь. На пути у них в землю был вмонтирован канализационный люк, который они открыли и, сойдя в него, погрузились в бродящую смердную массу человеческих отходов.
Сверху всё взрывалось и горело. Здесь, под землёй, они вполне были в безопасности. Только они уже не смеялись и не радовались упавшему снаряду. Понемногу гул взрывов стихал, бомбёжка унималась. Радостные, хоть и выпачканные, они вышли из-под земли под чистое спокойное небо и солнце и обнялись в едином порыве странного чувства радости, что живы. Тем более странного для Андрея с его любовью к смерти.
Друг его побежал по улице вдаль, раскинув руки. И взорвался, наступив на обугленный снаряд. Куски его тела раскидало по краям проезжей части, Андрей вдалеке смотрел на это, и сердце его сжималось. Наконец он увидел смерть перед собой.
Тело с выжженной кожей лежало на солнце. Со временем его покрыли чёрные пятна, в которых зародилась новая, другая жизнь. Андрея неудержимо тянуло к останкам своего умершего друга, и он подошёл к ним для того, чтобы поближе разглядеть смерть. Белые короткие нематоды — последнее, что ещё живёт в организме, — быстро ползали по кровавому месиву, которое теперь являло собой подорванное тело. Так хотелось до них дотронуться, взять в руку, сжать в кулаке частицу смерти. Хотелось созерять ещё глубже и чище явления распада. Это была одержимость, сходная с эротической. Зов, тяга к смерти высшего порядка. Всё внутри Андрея затрепетало и заскулило, зажглось от давления созерцаемых образов. Он ясно чувствовал острый, как писал Селин, запах смерти.
Андрей смотрел на убитого друга; ему захотелось самому умереть так, чтобы в нём закопошились нематоды. Есть в теле, распластанном по асфальту, красота упадка, красота, освобождающая место новой, белой жизни червей.
И Андрей достал из кармана складной нож и взял на лезвие с тела нематоду. Долго он смотрел на её сокращающиеся движения. Долго вглядывался в её конечности и скользкое крови брюшко.
К Андрею подошли военные и увели его под руки в убежище. Перед его глазами врезанный в мозг всё ещё был тот образ смерти, который открылся ему сегодня.
Андрей шёл с ещё живым человеком по улице. Они разговаривали о любви. Ещё живой человек сказал, что понятие любви для него близко смерти. Оба они были мистики. Только Андрея, в отличие от шедшего рядом, интересовала сугубо смерть и ничего больше. Ничего сверх неё и ничего кроме неё. Живее всего его влекла тема самоубийства. Спутник Андрея был ласковый поэт, сильно и безответно влюблённый. Его мистицизм вмещал в себя жизнь и страсть и был легче тупой тяги к земле, охватившей Андрея.
Начался артиллерийский обстрел. Другие на их месте бы струсили, убежали бы в укрытие. Но приятели находили странное удовольствие в игре со смертью. Они остались на улице под редкими ударами бомб и смеялись, если какая-либо падала близко к ним.
Загремели оглушительные, давящие на уши сирены. Казалось, воздух пропитался страхом. Встречные прохожие бежали в укрытия, оставшиеся в домах люди закрывали окна и прятались внутри квартир. С упоительным самолюбованием два друга смотрели на «трусливое стадо», как говорили они меж собой.
Бомбы падали всё чаще, становилось всё труднее не показывать им друг перед другом страх. Взорвался соседний дом. «Убьёт ведь...» — думал про себя Андрей, но оставался на улице, не желая выдавать свою робость товарищу. Они заговорили о поэзии. О Георге Тракле, который погиб санитаром на фронте. Что может быть поэтичнее смерти Тракля? Только близкое созерцание умершего. Мысль эта врезалась Андрею в мозг.
К городу подлетали бомбардировщики. Их моторы ревели прямо над головами друзей. Из окон им кричали: «Убегайте, уходите!». И им в этот миг стало не до шуток. Огненная бомбардировка, сравнимая с внезапным пришествием мифической дикой охоты, разверзлась у них на пути. И в этот миг они поняли, что умрут. В один момент они бросили играть в героев и оба побежали по улице прочь. На пути у них в землю был вмонтирован канализационный люк, который они открыли и, сойдя в него, погрузились в бродящую смердную массу человеческих отходов.
Сверху всё взрывалось и горело. Здесь, под землёй, они вполне были в безопасности. Только они уже не смеялись и не радовались упавшему снаряду. Понемногу гул взрывов стихал, бомбёжка унималась. Радостные, хоть и выпачканные, они вышли из-под земли под чистое спокойное небо и солнце и обнялись в едином порыве странного чувства радости, что живы. Тем более странного для Андрея с его любовью к смерти.
Друг его побежал по улице вдаль, раскинув руки. И взорвался, наступив на обугленный снаряд. Куски его тела раскидало по краям проезжей части, Андрей вдалеке смотрел на это, и сердце его сжималось. Наконец он увидел смерть перед собой.
Тело с выжженной кожей лежало на солнце. Со временем его покрыли чёрные пятна, в которых зародилась новая, другая жизнь. Андрея неудержимо тянуло к останкам своего умершего друга, и он подошёл к ним для того, чтобы поближе разглядеть смерть. Белые короткие нематоды — последнее, что ещё живёт в организме, — быстро ползали по кровавому месиву, которое теперь являло собой подорванное тело. Так хотелось до них дотронуться, взять в руку, сжать в кулаке частицу смерти. Хотелось созерять ещё глубже и чище явления распада. Это была одержимость, сходная с эротической. Зов, тяга к смерти высшего порядка. Всё внутри Андрея затрепетало и заскулило, зажглось от давления созерцаемых образов. Он ясно чувствовал острый, как писал Селин, запах смерти.
Андрей смотрел на убитого друга; ему захотелось самому умереть так, чтобы в нём закопошились нематоды. Есть в теле, распластанном по асфальту, красота упадка, красота, освобождающая место новой, белой жизни червей.
И Андрей достал из кармана складной нож и взял на лезвие с тела нематоду. Долго он смотрел на её сокращающиеся движения. Долго вглядывался в её конечности и скользкое крови брюшко.
К Андрею подошли военные и увели его под руки в убежище. Перед его глазами врезанный в мозг всё ещё был тот образ смерти, который открылся ему сегодня.
В разорванных снарядом частях тела неистово копошились белые черви; Андрей давно смотрел на шевеление в плоти, присев рядом с трупом на корточки, чтобы лучше видеть и ощущать смерть. Всё в нём было настроено и открыто к созерцанию. Непрестанное движение живого в мёртвом — вот что пленило его рассудок.
Андрей шёл с ещё живым человеком по улице. Они разговаривали о любви. Ещё живой человек сказал, что понятие любви для него близко смерти. Оба они были мистики. Только Андрея, в отличие от шедшего рядом, интересовала сугубо смерть и ничего больше. Ничего сверх неё и ничего кроме неё. Живее всего его влекла тема самоубийства. Спутник Андрея был ласковый поэт, сильно и безответно влюблённый. Его мистицизм вмещал в себя жизнь и страсть и был легче тупой тяги к земле, охватившей Андрея.
Начался артиллерийский обстрел. Другие на их месте бы струсили, убежали бы в укрытие. Но приятели находили странное удовольствие в игре со смертью. Они остались на улице под редкими ударами бомб и смеялись, если какая-либо падала близко к ним.
Загремели оглушительные, давящие на уши сирены. Казалось, воздух пропитался страхом. Встречные прохожие бежали в укрытия, оставшиеся в домах люди закрывали окна и прятались внутри квартир. С упоительным самолюбованием два друга смотрели на «трусливое стадо», как говорили они меж собой.
Бомбы падали всё чаще, становилось всё труднее не показывать им друг перед другом страх. Взорвался соседний дом. «Убьёт ведь...» — думал про себя Андрей, но оставался на улице, не желая выдавать свою робость товарищу. Они заговорили о поэзии. О Георге Тракле, который погиб санитаром на фронте. Что может быть поэтичнее смерти Тракля? Только близкое созерцание умершего. Мысль эта врезалась Андрею в мозг.
К городу подлетали бомбардировщики. Их моторы ревели прямо над головами друзей. Из окон им кричали: «Убегайте, уходите!». И им в этот миг стало не до шуток. Огненная бомбардировка, сравнимая с внезапным пришествием мифической дикой охоты, разверзлась у них на пути. И в этот миг они поняли, что умрут. В один момент они бросили играть в героев и оба побежали по улице прочь. На пути у них в землю был вмонтирован канализационный люк, который они открыли и, сойдя в него, погрузились в бродящую смердную массу человеческих отходов.
Сверху всё взрывалось и горело. Здесь, под землёй, они вполне были в безопасности. Только они уже не смеялись и не радовались упавшему снаряду. Понемногу гул взрывов стихал, бомбёжка унималась. Радостные, хоть и выпачканные, они вышли из-под земли под чистое спокойное небо и солнце и обнялись в едином порыве странного чувства радости, что живы. Тем более странного для Андрея с его любовью к смерти.
Друг его побежал по улице вдаль, раскинув руки. И взорвался, наступив на обугленный снаряд. Куски его тела раскидало по краям проезжей части, Андрей вдалеке смотрел на это, и сердце его сжималось. Наконец он увидел смерть перед собой.
Тело с выжженной кожей лежало на солнце. Со временем его покрыли чёрные пятна, в которых зародилась новая, другая жизнь. Андрея неудержимо тянуло к останкам своего умершего друга, и он подошёл к ним для того, чтобы поближе разглядеть смерть. Белые короткие нематоды — последнее, что ещё живёт в организме, — быстро ползали по кровавому месиву, которое теперь являло собой подорванное тело. Так хотелось до них дотронуться, взять в руку, сжать в кулаке частицу смерти. Хотелось созерять ещё глубже и чище явления распада. Это была одержимость, сходная с эротической. Зов, тяга к смерти высшего порядка. Всё внутри Андрея затрепетало и заскулило, зажглось от давления созерцаемых образов. Он ясно чувствовал острый, как писал Селин, запах смерти.
Андрей смотрел на убитого друга; ему захотелось самому умереть так, чтобы в нём закопошились нематоды. Есть в теле, распластанном по асфальту, красота упадка, красота, освобождающая место новой, белой жизни червей.
И Андрей достал из кармана складной нож и взял на лезвие с тела нематоду. Долго он смотрел на её сокращающиеся движения. Долго вглядывался в её конечности и скользкое крови брюшко.
К Андрею подошли военные и увели его под руки в убежище. Перед его глазами врезанный в мозг всё ещё был тот образ смерти, который открылся ему сегодня.
Андрей шёл с ещё живым человеком по улице. Они разговаривали о любви. Ещё живой человек сказал, что понятие любви для него близко смерти. Оба они были мистики. Только Андрея, в отличие от шедшего рядом, интересовала сугубо смерть и ничего больше. Ничего сверх неё и ничего кроме неё. Живее всего его влекла тема самоубийства. Спутник Андрея был ласковый поэт, сильно и безответно влюблённый. Его мистицизм вмещал в себя жизнь и страсть и был легче тупой тяги к земле, охватившей Андрея.
Начался артиллерийский обстрел. Другие на их месте бы струсили, убежали бы в укрытие. Но приятели находили странное удовольствие в игре со смертью. Они остались на улице под редкими ударами бомб и смеялись, если какая-либо падала близко к ним.
Загремели оглушительные, давящие на уши сирены. Казалось, воздух пропитался страхом. Встречные прохожие бежали в укрытия, оставшиеся в домах люди закрывали окна и прятались внутри квартир. С упоительным самолюбованием два друга смотрели на «трусливое стадо», как говорили они меж собой.
Бомбы падали всё чаще, становилось всё труднее не показывать им друг перед другом страх. Взорвался соседний дом. «Убьёт ведь...» — думал про себя Андрей, но оставался на улице, не желая выдавать свою робость товарищу. Они заговорили о поэзии. О Георге Тракле, который погиб санитаром на фронте. Что может быть поэтичнее смерти Тракля? Только близкое созерцание умершего. Мысль эта врезалась Андрею в мозг.
К городу подлетали бомбардировщики. Их моторы ревели прямо над головами друзей. Из окон им кричали: «Убегайте, уходите!». И им в этот миг стало не до шуток. Огненная бомбардировка, сравнимая с внезапным пришествием мифической дикой охоты, разверзлась у них на пути. И в этот миг они поняли, что умрут. В один момент они бросили играть в героев и оба побежали по улице прочь. На пути у них в землю был вмонтирован канализационный люк, который они открыли и, сойдя в него, погрузились в бродящую смердную массу человеческих отходов.
Сверху всё взрывалось и горело. Здесь, под землёй, они вполне были в безопасности. Только они уже не смеялись и не радовались упавшему снаряду. Понемногу гул взрывов стихал, бомбёжка унималась. Радостные, хоть и выпачканные, они вышли из-под земли под чистое спокойное небо и солнце и обнялись в едином порыве странного чувства радости, что живы. Тем более странного для Андрея с его любовью к смерти.
Друг его побежал по улице вдаль, раскинув руки. И взорвался, наступив на обугленный снаряд. Куски его тела раскидало по краям проезжей части, Андрей вдалеке смотрел на это, и сердце его сжималось. Наконец он увидел смерть перед собой.
Тело с выжженной кожей лежало на солнце. Со временем его покрыли чёрные пятна, в которых зародилась новая, другая жизнь. Андрея неудержимо тянуло к останкам своего умершего друга, и он подошёл к ним для того, чтобы поближе разглядеть смерть. Белые короткие нематоды — последнее, что ещё живёт в организме, — быстро ползали по кровавому месиву, которое теперь являло собой подорванное тело. Так хотелось до них дотронуться, взять в руку, сжать в кулаке частицу смерти. Хотелось созерять ещё глубже и чище явления распада. Это была одержимость, сходная с эротической. Зов, тяга к смерти высшего порядка. Всё внутри Андрея затрепетало и заскулило, зажглось от давления созерцаемых образов. Он ясно чувствовал острый, как писал Селин, запах смерти.
Андрей смотрел на убитого друга; ему захотелось самому умереть так, чтобы в нём закопошились нематоды. Есть в теле, распластанном по асфальту, красота упадка, красота, освобождающая место новой, белой жизни червей.
И Андрей достал из кармана складной нож и взял на лезвие с тела нематоду. Долго он смотрел на её сокращающиеся движения. Долго вглядывался в её конечности и скользкое крови брюшко.
К Андрею подошли военные и увели его под руки в убежище. Перед его глазами врезанный в мозг всё ещё был тот образ смерти, который открылся ему сегодня.
>>72823
Хорошо. Атмосфера двора и детской жестокости передана отлично. Вспомнил свой двор буквально визуализировал в голове,вспомнил мерзость, которую мы творили. Еще вот этот стадный инстинкт. Понравилась деталь, что мама Миши знает, как зовут отца гг по имени, тоже создает атмосферу старого двора, где все друг друга знают.
Название прям в тему.
Но последний диалог слишком слезодавильный и затянутый. Мне кажется, лучше было бы написать так, что гг просит прощения у Миши, а тот не замечает этого и отвечает про капли дождя и маму. Ну можно было оставить бы за кадром то, что Миша умер, или сделать намек, что встречи с Мшей, может и не было, это был сон.
Капча опять еле грузится, пора переезжать с .su?
Хорошо. Атмосфера двора и детской жестокости передана отлично. Вспомнил свой двор буквально визуализировал в голове,вспомнил мерзость, которую мы творили. Еще вот этот стадный инстинкт. Понравилась деталь, что мама Миши знает, как зовут отца гг по имени, тоже создает атмосферу старого двора, где все друг друга знают.
Название прям в тему.
Но последний диалог слишком слезодавильный и затянутый. Мне кажется, лучше было бы написать так, что гг просит прощения у Миши, а тот не замечает этого и отвечает про капли дождя и маму. Ну можно было оставить бы за кадром то, что Миша умер, или сделать намек, что встречи с Мшей, может и не было, это был сон.
Капча опять еле грузится, пора переезжать с .su?
>>72823
Хорошая история, атмосферная. Спасибо
Хорошая история, атмосферная. Спасибо
506 Кб, 810x1080Береги свои грехи
— Всё просто, был у него то ли конкурент, то ли напарник Игорь, тогда они делили один рынок. У Игоря пятнадцать точек, у Володьки десять, но более прибыльные чем этого мудака. Игорь хотел всем рынком владеть, постоянно пытался договориться. У него стратегия была — весь рынок подмять и ебать поставщиков чтобы те продавали по его ценам, потому что продавать больше некому. Как будто бы поставщики не смогли бы свалить от него.
А Вова его прямо нахуй слал, и говорил, что идея тупорыла, и чтобы деньги в жопу засунул. Под управлением Игоря, рынок бы загнулся. А Вова любил свой бизнес, постоянно что-то улучшал, экспериментировал. Было несколько таких откровенных разговоров, когда они друг друга матом крыли, даже дрались. Ну Игорёк слетел с катушек в какой-то момент, нанял отморозков чтобы те у Вовы дома шухер навели, жену его, Оксану, попугали. А те бля настолько отмороженные были, что просто взяли и изнасиловали ее. Игорь в бега, но не долго бегал долбоеб. Через неделю после изнасилования, ментам анонимно сообщили, где труп. Вова сам заебашил скотину — пара выстрелов возле подъезда. Сестра Игоря исчезла тогда же, ее пропажу не смогли на Вову повесить. У нее тоже темная история была — кинула кого-то в Таджикистане, не факт, что Вова к этому причастен был. Отморозков, которые зверствовали дома у Вовы, тоже не нашли, но ходят слухи, что они в частной тюрячке чалятся где-то в Сибири, и им там ой как не сладко бля. Пятак Вове дали, адвокат мудак суетился не там где надо. Зато, уже отбывая, сменил адвоката, и тот по красоте сделал.
Только вот жена Вовы забеременела. Ну Вовка человек такой, не хотел брать грех на душу, оставил ребёнка. Машей назвали. Расклад охуенный — Вова в тюрьме, семью содержат его подельники, а тут еще появляется ребенок от насильника. А девочка сразу родилась тревожная — плакала постоянно, с невралгией что-то было, дергалась. Не говорила когда время уже было по человечески говорить, только мычала что-то. Когда Вова по УДО вышел, Маше уже три было. Он давно мечтал встретиться именно с Машей, еще будучи там, дочерью стал называть несмотря на все. И они сразу подружились. Надолго запирались в ее комнате, играли. Она ему что-то на своем языке мычала, а Вова как будто все понимал, еще сказки на ходу выдумывал. Ну ты прикинь, матерый мужик, бандит, убийца, нянчится с девочкой, которая получилась таким образом. Я хуй знает что произошло, но Маша с Вовой говорить начала. Это все произошло с участием врачей, логопедов, конечно, не Вова ее исцелил, но первые слова Маша именно ему сказала. И дергаться перестала через года полтора после того, как он вышел. Тогда Вова совсем ёбнулся от любви к Маше, не расставался этой крохой. А у Вовы еще сын рос, Влад, он на четыре года старше этой девочки. Нормальный пацан тогда был — много читал, смотрел Дискавери, за мамкину юбку не держался, во дворе со всеми общался. Но Вова после тюрячки охладел к нему почему-то.
Потом Вова с Оксаной начали расходиться: он не хотел в ее дела вкладываться, Оксана аж озверела. И, что стремное — пытались делить детей, точнее Машу, на сына уже оба забили. А Оксане увести с собой Машу было необходимо, чтобы отомстить. Но Вова сделал шаг назад, якобы согласился, что ребёнку лучше с родной матерью. Если бы он чепрыжился, может, и вообще получил бы полный запрет на общение. Влад с отцом остался, ему, в отличии от Маши, дали возможность выбрать, с кем он хочет жить, только любить его Вова за это больше не стал. А на Машу Вова стал даже больше тратиться — Оксана продавала ему время общения с девочкой, то, которое сверх положенного было. Ты прикинь бля, какая устрица!
Вова тогда ни в себя, ни в сына денег не вкладывал. Даже на автобусе ездил, мерс продал, жили в однокомнатной хате. У Владика, крышняк ехать начал — он зачем-то одноклассникам рассказывал, что папа его миллионер и бывший разведчик, очень богатый. При этом пацана постоянно видели на помойке, он там игрушки постоянно искал, отец же не покупал практически ничего. Репутация у него вообще нулевая была.
А Вова, как с Оксаной разошелся, начал спиваться. Но, несмотря на все его выкрутасы дела на рынки шли ровно, доход был, стабильность. Вопросы решались, а в семье пиздец, даже в двух семьях. Вова на здоровье забил, ну и ёбнул его панкреатит в сорок с небольшим, не помню уже точно. Он ополоумевший был, лечиться отказывался, хотя его лечение многие готовы были оплатить, всех убеждал, что это простая инфекция, да и, типа не было времени по врачам бегать. Время нужно было чтобы с Машей сюсюкаться, рынком рулить, ну и бухать постоянно. — Олег закончил рассказ.
Он и не заметил, что, пока рассказывал, тыкал ложкой в борщ, и не ел, а облизывал ложку. И еще, пока говорил, возбужденно, и, с каким-то раздражением смотрел в сторону двоих молодых людей, которые сидели за соседним столом не друг напротив друга, а рядом на диванчике, говорили, перебивая друг друга и постоянно смеялись. Их блюда также были нетронуты. А Виктор, за время повествования, успел расправиться с супом с морепродуктами, битыми огурцами и чесночными гренками. Тем не менее, рассказ был выслушан внимательно.
— Нихуя себе, — выдавил Виктор. — Давай продолжай.
— Хуйня происходит, — продолжал Олег. — Влад с Машей землю под ногами потеряли. Часто их видят — гуляют, держатся за руки. Трахаются наверное уже.
— Ты обкурился бля?
Олег опустил глаза на борщ, взял ложку и стал медленно размешивать сметану.
— Короче бля. Когда Вова под землю ушел, Влад, естественно, к матери переехал. А Оксана в своих делах с недвигой намутила хуйни. Так получилось, что чуть ли не сразу как сын к ней вернулся, на нее дело завели — у алкаша какого-то по беспределу квартиру отжала, а алкаш оказался родственником районного прокурора. Замять пыталась, но хуй там, прокурор осатанел, пришлось Оксане тупо из страны свалить. Прикинь, до сих пор в международном розыске. А дочь она хоть и отжала у Вовы, но никогда не любила, вот и оставила здесь. И так получилось, что Влад с Машей конкретно сблизились. Их типа опекала родственница троюродная или какая-то там пиздоюродная, но, по факту, Влад Маше Вову заменил. Машу тоже дети дрочили — она тихая была, училась хорошо, не общалась ни с кем. Ну такая, типичная заучка. Бля буду, мне самому стыдно, что я лохов в школе ебашил, щас боюсь что мой пойдет в школу, и его какой-нибудь урод заебывать будет. Короче, Влад за Машей ухаживал — с уроками помогал, по хозяйству все делал. Один все время дома, пока с отцом жил, научился всему. Добрый он, начитанный, ну короче наладил с Машей контакт. Она же еще типичной папиной дочкой была, привыкла, что мужик старше нее сюсюкается, балует. И все как-то проебали момент, когда Маша уже на втором курсе была, нормальная такая кобыла сочная, а Влад вовсю хуярил на заводе, они все еще вместе жили. И никто не видел их вне работы и учебы по отдельности — кафе, боулинги, киношки — всегда вдвоем. Никаких друзей, компаний. Влад то понятно — стремным задротом остался, хоть и вырос здоровым кабаном, как Вова. Еще и работал за копейки, короче совсем неудачник. Но Маша же расцвела, симпатичная стала, училась хорошо. Поползли даже слухи, что Влад хуярил ее ухажеров, не подпускал никого. Ты понимаешь, что это пиздец?
— Может ты и прав, что они землю под ногами потеряли.
По лицу Виктора было видно, что он устал от этого разговора.
— И что ты предлагаешь? — Виктор, опустив глаза, размешивал сахар в чае.
— В память Вовы надо разрулить эту... хуйню...
Олег злился, и чувствовал себя растерянным и раздраженным — он не знал как разруливать ситуацию. Смотря на парочку молодых людей, которые миловались на виду у всех, он охуевал, не просто строил догадки, а был уверен, что сегодня они будут грязно трахаться.
— Это они что ли? — спросил Виктор, тоже взглянув на парочку.
— Да нет конечно, это лошье какое-то.
Оба помолчали.
— Ну что, на выдных замутим движ как всегда? — Виктор хитро улыбался, сёрбая приторный чай. — У тебя можно будет? Или гостишку снимем?
— Да хуй знает, потом решим. Движ-миж, свинг-шпинг. — развеселился Олег
— Твою — мою, чих-пых. — Виктор давился и похихикивал.
— Всё просто, был у него то ли конкурент, то ли напарник Игорь, тогда они делили один рынок. У Игоря пятнадцать точек, у Володьки десять, но более прибыльные чем этого мудака. Игорь хотел всем рынком владеть, постоянно пытался договориться. У него стратегия была — весь рынок подмять и ебать поставщиков чтобы те продавали по его ценам, потому что продавать больше некому. Как будто бы поставщики не смогли бы свалить от него.
А Вова его прямо нахуй слал, и говорил, что идея тупорыла, и чтобы деньги в жопу засунул. Под управлением Игоря, рынок бы загнулся. А Вова любил свой бизнес, постоянно что-то улучшал, экспериментировал. Было несколько таких откровенных разговоров, когда они друг друга матом крыли, даже дрались. Ну Игорёк слетел с катушек в какой-то момент, нанял отморозков чтобы те у Вовы дома шухер навели, жену его, Оксану, попугали. А те бля настолько отмороженные были, что просто взяли и изнасиловали ее. Игорь в бега, но не долго бегал долбоеб. Через неделю после изнасилования, ментам анонимно сообщили, где труп. Вова сам заебашил скотину — пара выстрелов возле подъезда. Сестра Игоря исчезла тогда же, ее пропажу не смогли на Вову повесить. У нее тоже темная история была — кинула кого-то в Таджикистане, не факт, что Вова к этому причастен был. Отморозков, которые зверствовали дома у Вовы, тоже не нашли, но ходят слухи, что они в частной тюрячке чалятся где-то в Сибири, и им там ой как не сладко бля. Пятак Вове дали, адвокат мудак суетился не там где надо. Зато, уже отбывая, сменил адвоката, и тот по красоте сделал.
Только вот жена Вовы забеременела. Ну Вовка человек такой, не хотел брать грех на душу, оставил ребёнка. Машей назвали. Расклад охуенный — Вова в тюрьме, семью содержат его подельники, а тут еще появляется ребенок от насильника. А девочка сразу родилась тревожная — плакала постоянно, с невралгией что-то было, дергалась. Не говорила когда время уже было по человечески говорить, только мычала что-то. Когда Вова по УДО вышел, Маше уже три было. Он давно мечтал встретиться именно с Машей, еще будучи там, дочерью стал называть несмотря на все. И они сразу подружились. Надолго запирались в ее комнате, играли. Она ему что-то на своем языке мычала, а Вова как будто все понимал, еще сказки на ходу выдумывал. Ну ты прикинь, матерый мужик, бандит, убийца, нянчится с девочкой, которая получилась таким образом. Я хуй знает что произошло, но Маша с Вовой говорить начала. Это все произошло с участием врачей, логопедов, конечно, не Вова ее исцелил, но первые слова Маша именно ему сказала. И дергаться перестала через года полтора после того, как он вышел. Тогда Вова совсем ёбнулся от любви к Маше, не расставался этой крохой. А у Вовы еще сын рос, Влад, он на четыре года старше этой девочки. Нормальный пацан тогда был — много читал, смотрел Дискавери, за мамкину юбку не держался, во дворе со всеми общался. Но Вова после тюрячки охладел к нему почему-то.
Потом Вова с Оксаной начали расходиться: он не хотел в ее дела вкладываться, Оксана аж озверела. И, что стремное — пытались делить детей, точнее Машу, на сына уже оба забили. А Оксане увести с собой Машу было необходимо, чтобы отомстить. Но Вова сделал шаг назад, якобы согласился, что ребёнку лучше с родной матерью. Если бы он чепрыжился, может, и вообще получил бы полный запрет на общение. Влад с отцом остался, ему, в отличии от Маши, дали возможность выбрать, с кем он хочет жить, только любить его Вова за это больше не стал. А на Машу Вова стал даже больше тратиться — Оксана продавала ему время общения с девочкой, то, которое сверх положенного было. Ты прикинь бля, какая устрица!
Вова тогда ни в себя, ни в сына денег не вкладывал. Даже на автобусе ездил, мерс продал, жили в однокомнатной хате. У Владика, крышняк ехать начал — он зачем-то одноклассникам рассказывал, что папа его миллионер и бывший разведчик, очень богатый. При этом пацана постоянно видели на помойке, он там игрушки постоянно искал, отец же не покупал практически ничего. Репутация у него вообще нулевая была.
А Вова, как с Оксаной разошелся, начал спиваться. Но, несмотря на все его выкрутасы дела на рынки шли ровно, доход был, стабильность. Вопросы решались, а в семье пиздец, даже в двух семьях. Вова на здоровье забил, ну и ёбнул его панкреатит в сорок с небольшим, не помню уже точно. Он ополоумевший был, лечиться отказывался, хотя его лечение многие готовы были оплатить, всех убеждал, что это простая инфекция, да и, типа не было времени по врачам бегать. Время нужно было чтобы с Машей сюсюкаться, рынком рулить, ну и бухать постоянно. — Олег закончил рассказ.
Он и не заметил, что, пока рассказывал, тыкал ложкой в борщ, и не ел, а облизывал ложку. И еще, пока говорил, возбужденно, и, с каким-то раздражением смотрел в сторону двоих молодых людей, которые сидели за соседним столом не друг напротив друга, а рядом на диванчике, говорили, перебивая друг друга и постоянно смеялись. Их блюда также были нетронуты. А Виктор, за время повествования, успел расправиться с супом с морепродуктами, битыми огурцами и чесночными гренками. Тем не менее, рассказ был выслушан внимательно.
— Нихуя себе, — выдавил Виктор. — Давай продолжай.
— Хуйня происходит, — продолжал Олег. — Влад с Машей землю под ногами потеряли. Часто их видят — гуляют, держатся за руки. Трахаются наверное уже.
— Ты обкурился бля?
Олег опустил глаза на борщ, взял ложку и стал медленно размешивать сметану.
— Короче бля. Когда Вова под землю ушел, Влад, естественно, к матери переехал. А Оксана в своих делах с недвигой намутила хуйни. Так получилось, что чуть ли не сразу как сын к ней вернулся, на нее дело завели — у алкаша какого-то по беспределу квартиру отжала, а алкаш оказался родственником районного прокурора. Замять пыталась, но хуй там, прокурор осатанел, пришлось Оксане тупо из страны свалить. Прикинь, до сих пор в международном розыске. А дочь она хоть и отжала у Вовы, но никогда не любила, вот и оставила здесь. И так получилось, что Влад с Машей конкретно сблизились. Их типа опекала родственница троюродная или какая-то там пиздоюродная, но, по факту, Влад Маше Вову заменил. Машу тоже дети дрочили — она тихая была, училась хорошо, не общалась ни с кем. Ну такая, типичная заучка. Бля буду, мне самому стыдно, что я лохов в школе ебашил, щас боюсь что мой пойдет в школу, и его какой-нибудь урод заебывать будет. Короче, Влад за Машей ухаживал — с уроками помогал, по хозяйству все делал. Один все время дома, пока с отцом жил, научился всему. Добрый он, начитанный, ну короче наладил с Машей контакт. Она же еще типичной папиной дочкой была, привыкла, что мужик старше нее сюсюкается, балует. И все как-то проебали момент, когда Маша уже на втором курсе была, нормальная такая кобыла сочная, а Влад вовсю хуярил на заводе, они все еще вместе жили. И никто не видел их вне работы и учебы по отдельности — кафе, боулинги, киношки — всегда вдвоем. Никаких друзей, компаний. Влад то понятно — стремным задротом остался, хоть и вырос здоровым кабаном, как Вова. Еще и работал за копейки, короче совсем неудачник. Но Маша же расцвела, симпатичная стала, училась хорошо. Поползли даже слухи, что Влад хуярил ее ухажеров, не подпускал никого. Ты понимаешь, что это пиздец?
— Может ты и прав, что они землю под ногами потеряли.
По лицу Виктора было видно, что он устал от этого разговора.
— И что ты предлагаешь? — Виктор, опустив глаза, размешивал сахар в чае.
— В память Вовы надо разрулить эту... хуйню...
Олег злился, и чувствовал себя растерянным и раздраженным — он не знал как разруливать ситуацию. Смотря на парочку молодых людей, которые миловались на виду у всех, он охуевал, не просто строил догадки, а был уверен, что сегодня они будут грязно трахаться.
— Это они что ли? — спросил Виктор, тоже взглянув на парочку.
— Да нет конечно, это лошье какое-то.
Оба помолчали.
— Ну что, на выдных замутим движ как всегда? — Виктор хитро улыбался, сёрбая приторный чай. — У тебя можно будет? Или гостишку снимем?
— Да хуй знает, потом решим. Движ-миж, свинг-шпинг. — развеселился Олег
— Твою — мою, чих-пых. — Виктор давился и похихикивал.
506 Кб, 810x1080Береги свои грехи
— Всё просто, был у него то ли конкурент, то ли напарник Игорь, тогда они делили один рынок. У Игоря пятнадцать точек, у Володьки десять, но более прибыльные чем этого мудака. Игорь хотел всем рынком владеть, постоянно пытался договориться. У него стратегия была — весь рынок подмять и ебать поставщиков чтобы те продавали по его ценам, потому что продавать больше некому. Как будто бы поставщики не смогли бы свалить от него.
А Вова его прямо нахуй слал, и говорил, что идея тупорыла, и чтобы деньги в жопу засунул. Под управлением Игоря, рынок бы загнулся. А Вова любил свой бизнес, постоянно что-то улучшал, экспериментировал. Было несколько таких откровенных разговоров, когда они друг друга матом крыли, даже дрались. Ну Игорёк слетел с катушек в какой-то момент, нанял отморозков чтобы те у Вовы дома шухер навели, жену его, Оксану, попугали. А те бля настолько отмороженные были, что просто взяли и изнасиловали ее. Игорь в бега, но не долго бегал долбоеб. Через неделю после изнасилования, ментам анонимно сообщили, где труп. Вова сам заебашил скотину — пара выстрелов возле подъезда. Сестра Игоря исчезла тогда же, ее пропажу не смогли на Вову повесить. У нее тоже темная история была — кинула кого-то в Таджикистане, не факт, что Вова к этому причастен был. Отморозков, которые зверствовали дома у Вовы, тоже не нашли, но ходят слухи, что они в частной тюрячке чалятся где-то в Сибири, и им там ой как не сладко бля. Пятак Вове дали, адвокат мудак суетился не там где надо. Зато, уже отбывая, сменил адвоката, и тот по красоте сделал.
Только вот жена Вовы забеременела. Ну Вовка человек такой, не хотел брать грех на душу, оставил ребёнка. Машей назвали. Расклад охуенный — Вова в тюрьме, семью содержат его подельники, а тут еще появляется ребенок от насильника. А девочка сразу родилась тревожная — плакала постоянно, с невралгией что-то было, дергалась. Не говорила когда время уже было по человечески говорить, только мычала что-то. Когда Вова по УДО вышел, Маше уже три было. Он давно мечтал встретиться именно с Машей, еще будучи там, дочерью стал называть несмотря на все. И они сразу подружились. Надолго запирались в ее комнате, играли. Она ему что-то на своем языке мычала, а Вова как будто все понимал, еще сказки на ходу выдумывал. Ну ты прикинь, матерый мужик, бандит, убийца, нянчится с девочкой, которая получилась таким образом. Я хуй знает что произошло, но Маша с Вовой говорить начала. Это все произошло с участием врачей, логопедов, конечно, не Вова ее исцелил, но первые слова Маша именно ему сказала. И дергаться перестала через года полтора после того, как он вышел. Тогда Вова совсем ёбнулся от любви к Маше, не расставался этой крохой. А у Вовы еще сын рос, Влад, он на четыре года старше этой девочки. Нормальный пацан тогда был — много читал, смотрел Дискавери, за мамкину юбку не держался, во дворе со всеми общался. Но Вова после тюрячки охладел к нему почему-то.
Потом Вова с Оксаной начали расходиться: он не хотел в ее дела вкладываться, Оксана аж озверела. И, что стремное — пытались делить детей, точнее Машу, на сына уже оба забили. А Оксане увести с собой Машу было необходимо, чтобы отомстить. Но Вова сделал шаг назад, якобы согласился, что ребёнку лучше с родной матерью. Если бы он чепрыжился, может, и вообще получил бы полный запрет на общение. Влад с отцом остался, ему, в отличии от Маши, дали возможность выбрать, с кем он хочет жить, только любить его Вова за это больше не стал. А на Машу Вова стал даже больше тратиться — Оксана продавала ему время общения с девочкой, то, которое сверх положенного было. Ты прикинь бля, какая устрица!
Вова тогда ни в себя, ни в сына денег не вкладывал. Даже на автобусе ездил, мерс продал, жили в однокомнатной хате. У Владика, крышняк ехать начал — он зачем-то одноклассникам рассказывал, что папа его миллионер и бывший разведчик, очень богатый. При этом пацана постоянно видели на помойке, он там игрушки постоянно искал, отец же не покупал практически ничего. Репутация у него вообще нулевая была.
А Вова, как с Оксаной разошелся, начал спиваться. Но, несмотря на все его выкрутасы дела на рынки шли ровно, доход был, стабильность. Вопросы решались, а в семье пиздец, даже в двух семьях. Вова на здоровье забил, ну и ёбнул его панкреатит в сорок с небольшим, не помню уже точно. Он ополоумевший был, лечиться отказывался, хотя его лечение многие готовы были оплатить, всех убеждал, что это простая инфекция, да и, типа не было времени по врачам бегать. Время нужно было чтобы с Машей сюсюкаться, рынком рулить, ну и бухать постоянно. — Олег закончил рассказ.
Он и не заметил, что, пока рассказывал, тыкал ложкой в борщ, и не ел, а облизывал ложку. И еще, пока говорил, возбужденно, и, с каким-то раздражением смотрел в сторону двоих молодых людей, которые сидели за соседним столом не друг напротив друга, а рядом на диванчике, говорили, перебивая друг друга и постоянно смеялись. Их блюда также были нетронуты. А Виктор, за время повествования, успел расправиться с супом с морепродуктами, битыми огурцами и чесночными гренками. Тем не менее, рассказ был выслушан внимательно.
— Нихуя себе, — выдавил Виктор. — Давай продолжай.
— Хуйня происходит, — продолжал Олег. — Влад с Машей землю под ногами потеряли. Часто их видят — гуляют, держатся за руки. Трахаются наверное уже.
— Ты обкурился бля?
Олег опустил глаза на борщ, взял ложку и стал медленно размешивать сметану.
— Короче бля. Когда Вова под землю ушел, Влад, естественно, к матери переехал. А Оксана в своих делах с недвигой намутила хуйни. Так получилось, что чуть ли не сразу как сын к ней вернулся, на нее дело завели — у алкаша какого-то по беспределу квартиру отжала, а алкаш оказался родственником районного прокурора. Замять пыталась, но хуй там, прокурор осатанел, пришлось Оксане тупо из страны свалить. Прикинь, до сих пор в международном розыске. А дочь она хоть и отжала у Вовы, но никогда не любила, вот и оставила здесь. И так получилось, что Влад с Машей конкретно сблизились. Их типа опекала родственница троюродная или какая-то там пиздоюродная, но, по факту, Влад Маше Вову заменил. Машу тоже дети дрочили — она тихая была, училась хорошо, не общалась ни с кем. Ну такая, типичная заучка. Бля буду, мне самому стыдно, что я лохов в школе ебашил, щас боюсь что мой пойдет в школу, и его какой-нибудь урод заебывать будет. Короче, Влад за Машей ухаживал — с уроками помогал, по хозяйству все делал. Один все время дома, пока с отцом жил, научился всему. Добрый он, начитанный, ну короче наладил с Машей контакт. Она же еще типичной папиной дочкой была, привыкла, что мужик старше нее сюсюкается, балует. И все как-то проебали момент, когда Маша уже на втором курсе была, нормальная такая кобыла сочная, а Влад вовсю хуярил на заводе, они все еще вместе жили. И никто не видел их вне работы и учебы по отдельности — кафе, боулинги, киношки — всегда вдвоем. Никаких друзей, компаний. Влад то понятно — стремным задротом остался, хоть и вырос здоровым кабаном, как Вова. Еще и работал за копейки, короче совсем неудачник. Но Маша же расцвела, симпатичная стала, училась хорошо. Поползли даже слухи, что Влад хуярил ее ухажеров, не подпускал никого. Ты понимаешь, что это пиздец?
— Может ты и прав, что они землю под ногами потеряли.
По лицу Виктора было видно, что он устал от этого разговора.
— И что ты предлагаешь? — Виктор, опустив глаза, размешивал сахар в чае.
— В память Вовы надо разрулить эту... хуйню...
Олег злился, и чувствовал себя растерянным и раздраженным — он не знал как разруливать ситуацию. Смотря на парочку молодых людей, которые миловались на виду у всех, он охуевал, не просто строил догадки, а был уверен, что сегодня они будут грязно трахаться.
— Это они что ли? — спросил Виктор, тоже взглянув на парочку.
— Да нет конечно, это лошье какое-то.
Оба помолчали.
— Ну что, на выдных замутим движ как всегда? — Виктор хитро улыбался, сёрбая приторный чай. — У тебя можно будет? Или гостишку снимем?
— Да хуй знает, потом решим. Движ-миж, свинг-шпинг. — развеселился Олег
— Твою — мою, чих-пых. — Виктор давился и похихикивал.
— Всё просто, был у него то ли конкурент, то ли напарник Игорь, тогда они делили один рынок. У Игоря пятнадцать точек, у Володьки десять, но более прибыльные чем этого мудака. Игорь хотел всем рынком владеть, постоянно пытался договориться. У него стратегия была — весь рынок подмять и ебать поставщиков чтобы те продавали по его ценам, потому что продавать больше некому. Как будто бы поставщики не смогли бы свалить от него.
А Вова его прямо нахуй слал, и говорил, что идея тупорыла, и чтобы деньги в жопу засунул. Под управлением Игоря, рынок бы загнулся. А Вова любил свой бизнес, постоянно что-то улучшал, экспериментировал. Было несколько таких откровенных разговоров, когда они друг друга матом крыли, даже дрались. Ну Игорёк слетел с катушек в какой-то момент, нанял отморозков чтобы те у Вовы дома шухер навели, жену его, Оксану, попугали. А те бля настолько отмороженные были, что просто взяли и изнасиловали ее. Игорь в бега, но не долго бегал долбоеб. Через неделю после изнасилования, ментам анонимно сообщили, где труп. Вова сам заебашил скотину — пара выстрелов возле подъезда. Сестра Игоря исчезла тогда же, ее пропажу не смогли на Вову повесить. У нее тоже темная история была — кинула кого-то в Таджикистане, не факт, что Вова к этому причастен был. Отморозков, которые зверствовали дома у Вовы, тоже не нашли, но ходят слухи, что они в частной тюрячке чалятся где-то в Сибири, и им там ой как не сладко бля. Пятак Вове дали, адвокат мудак суетился не там где надо. Зато, уже отбывая, сменил адвоката, и тот по красоте сделал.
Только вот жена Вовы забеременела. Ну Вовка человек такой, не хотел брать грех на душу, оставил ребёнка. Машей назвали. Расклад охуенный — Вова в тюрьме, семью содержат его подельники, а тут еще появляется ребенок от насильника. А девочка сразу родилась тревожная — плакала постоянно, с невралгией что-то было, дергалась. Не говорила когда время уже было по человечески говорить, только мычала что-то. Когда Вова по УДО вышел, Маше уже три было. Он давно мечтал встретиться именно с Машей, еще будучи там, дочерью стал называть несмотря на все. И они сразу подружились. Надолго запирались в ее комнате, играли. Она ему что-то на своем языке мычала, а Вова как будто все понимал, еще сказки на ходу выдумывал. Ну ты прикинь, матерый мужик, бандит, убийца, нянчится с девочкой, которая получилась таким образом. Я хуй знает что произошло, но Маша с Вовой говорить начала. Это все произошло с участием врачей, логопедов, конечно, не Вова ее исцелил, но первые слова Маша именно ему сказала. И дергаться перестала через года полтора после того, как он вышел. Тогда Вова совсем ёбнулся от любви к Маше, не расставался этой крохой. А у Вовы еще сын рос, Влад, он на четыре года старше этой девочки. Нормальный пацан тогда был — много читал, смотрел Дискавери, за мамкину юбку не держался, во дворе со всеми общался. Но Вова после тюрячки охладел к нему почему-то.
Потом Вова с Оксаной начали расходиться: он не хотел в ее дела вкладываться, Оксана аж озверела. И, что стремное — пытались делить детей, точнее Машу, на сына уже оба забили. А Оксане увести с собой Машу было необходимо, чтобы отомстить. Но Вова сделал шаг назад, якобы согласился, что ребёнку лучше с родной матерью. Если бы он чепрыжился, может, и вообще получил бы полный запрет на общение. Влад с отцом остался, ему, в отличии от Маши, дали возможность выбрать, с кем он хочет жить, только любить его Вова за это больше не стал. А на Машу Вова стал даже больше тратиться — Оксана продавала ему время общения с девочкой, то, которое сверх положенного было. Ты прикинь бля, какая устрица!
Вова тогда ни в себя, ни в сына денег не вкладывал. Даже на автобусе ездил, мерс продал, жили в однокомнатной хате. У Владика, крышняк ехать начал — он зачем-то одноклассникам рассказывал, что папа его миллионер и бывший разведчик, очень богатый. При этом пацана постоянно видели на помойке, он там игрушки постоянно искал, отец же не покупал практически ничего. Репутация у него вообще нулевая была.
А Вова, как с Оксаной разошелся, начал спиваться. Но, несмотря на все его выкрутасы дела на рынки шли ровно, доход был, стабильность. Вопросы решались, а в семье пиздец, даже в двух семьях. Вова на здоровье забил, ну и ёбнул его панкреатит в сорок с небольшим, не помню уже точно. Он ополоумевший был, лечиться отказывался, хотя его лечение многие готовы были оплатить, всех убеждал, что это простая инфекция, да и, типа не было времени по врачам бегать. Время нужно было чтобы с Машей сюсюкаться, рынком рулить, ну и бухать постоянно. — Олег закончил рассказ.
Он и не заметил, что, пока рассказывал, тыкал ложкой в борщ, и не ел, а облизывал ложку. И еще, пока говорил, возбужденно, и, с каким-то раздражением смотрел в сторону двоих молодых людей, которые сидели за соседним столом не друг напротив друга, а рядом на диванчике, говорили, перебивая друг друга и постоянно смеялись. Их блюда также были нетронуты. А Виктор, за время повествования, успел расправиться с супом с морепродуктами, битыми огурцами и чесночными гренками. Тем не менее, рассказ был выслушан внимательно.
— Нихуя себе, — выдавил Виктор. — Давай продолжай.
— Хуйня происходит, — продолжал Олег. — Влад с Машей землю под ногами потеряли. Часто их видят — гуляют, держатся за руки. Трахаются наверное уже.
— Ты обкурился бля?
Олег опустил глаза на борщ, взял ложку и стал медленно размешивать сметану.
— Короче бля. Когда Вова под землю ушел, Влад, естественно, к матери переехал. А Оксана в своих делах с недвигой намутила хуйни. Так получилось, что чуть ли не сразу как сын к ней вернулся, на нее дело завели — у алкаша какого-то по беспределу квартиру отжала, а алкаш оказался родственником районного прокурора. Замять пыталась, но хуй там, прокурор осатанел, пришлось Оксане тупо из страны свалить. Прикинь, до сих пор в международном розыске. А дочь она хоть и отжала у Вовы, но никогда не любила, вот и оставила здесь. И так получилось, что Влад с Машей конкретно сблизились. Их типа опекала родственница троюродная или какая-то там пиздоюродная, но, по факту, Влад Маше Вову заменил. Машу тоже дети дрочили — она тихая была, училась хорошо, не общалась ни с кем. Ну такая, типичная заучка. Бля буду, мне самому стыдно, что я лохов в школе ебашил, щас боюсь что мой пойдет в школу, и его какой-нибудь урод заебывать будет. Короче, Влад за Машей ухаживал — с уроками помогал, по хозяйству все делал. Один все время дома, пока с отцом жил, научился всему. Добрый он, начитанный, ну короче наладил с Машей контакт. Она же еще типичной папиной дочкой была, привыкла, что мужик старше нее сюсюкается, балует. И все как-то проебали момент, когда Маша уже на втором курсе была, нормальная такая кобыла сочная, а Влад вовсю хуярил на заводе, они все еще вместе жили. И никто не видел их вне работы и учебы по отдельности — кафе, боулинги, киношки — всегда вдвоем. Никаких друзей, компаний. Влад то понятно — стремным задротом остался, хоть и вырос здоровым кабаном, как Вова. Еще и работал за копейки, короче совсем неудачник. Но Маша же расцвела, симпатичная стала, училась хорошо. Поползли даже слухи, что Влад хуярил ее ухажеров, не подпускал никого. Ты понимаешь, что это пиздец?
— Может ты и прав, что они землю под ногами потеряли.
По лицу Виктора было видно, что он устал от этого разговора.
— И что ты предлагаешь? — Виктор, опустив глаза, размешивал сахар в чае.
— В память Вовы надо разрулить эту... хуйню...
Олег злился, и чувствовал себя растерянным и раздраженным — он не знал как разруливать ситуацию. Смотря на парочку молодых людей, которые миловались на виду у всех, он охуевал, не просто строил догадки, а был уверен, что сегодня они будут грязно трахаться.
— Это они что ли? — спросил Виктор, тоже взглянув на парочку.
— Да нет конечно, это лошье какое-то.
Оба помолчали.
— Ну что, на выдных замутим движ как всегда? — Виктор хитро улыбался, сёрбая приторный чай. — У тебя можно будет? Или гостишку снимем?
— Да хуй знает, потом решим. Движ-миж, свинг-шпинг. — развеселился Олег
— Твою — мою, чих-пых. — Виктор давился и похихикивал.
Утром, под шляпкой жёлудя, гражданин Н увидел маленький кусочек материи светящийся желтым, теплым светом. Свет был яркий и если глядеть на него без защиты, то он ослеплял. Поэтому, гражданин Н поспешил домой, где через рентгеновский снимок собственных легких согнутый вдвое сумел получше рассмотреть найденное сокровище. Вот что он заметил:
В облаке света, фигура сидящего по турецки человека, источающая теплый свет. Свет этот, кстати говоря, совсем не давал тепла физического, но от рассматривания находки становилось тепло на душе.
Граждани Н стал думать, как сделать так, чтобы все люди на земле увидели то, что посчастливилось увидеть ему.
Ближе к вечеру, того же дня. К гражданину С пришел гражданин Н и пригласил к себе в гости. Где продемонстрировал свою находку. Вернувшись от господина Н, господин С так отвечал на расспросы своей супруги:
Он показал мне маленькую, светящуюся фигуру человека, очевидно живого. Глядя на него, на этого светящегося человека, я испытал большой покой. Забавный фокус, очень жаль, что такого не может быть, - сказал гражданин С. - Это всё сказки. - сказал гражданин С.
Супруга его не слушала, так как думала о своем. Гражданина С слушал его внук, который любил фокусы и утром следующего дня, он тайком, через окно заглядывал в дом гражданина Н. Ребенок заметил на письменном столе светящийся шарик и был очарован им. Он смотрел на него долго, может быть несколько минут, в течении которых ему в голову со всей очевидностью пришла мысль: нет боли, нет бед, только свет.
И когда ребенок отстранился от окна он видел, что весь мир испускает этот теплый, необжигающий свет и это была одна правда, которую стоило знать.
Ребенок помнил ее некоторое время, а потом что-то произошло. И теперь, когда он, уже взрослый, стоит на балконе, роняя сигаретный пепел, он думает о том дне, когда глядел в окно гражданина Н:
“Хм, забавное дело детство. Казалось ведь, что оно там на столе светится как луна… Как глаза любимого человека, там всё можно было угадать в этом свете. Да, забавное дело детство, вот бы и сейчас купиться на такой фокус, как бы я был счастлив. Но жаль, жаль, что это всё сказки”
Никто особо не вспоминал о гражданине Н, который долго показывал разным людям свою находку. И много путешествовал с нею по миру, и когда он шел с караваном через сахару один бедуин увидел, как фигура гражданина Н растворяется в дрожащем от жары воздухе, а на земле остается точка света, похожая на гигантскую песчинку мерцающую на солнце.
Ее заносит песком.
В облаке света, фигура сидящего по турецки человека, источающая теплый свет. Свет этот, кстати говоря, совсем не давал тепла физического, но от рассматривания находки становилось тепло на душе.
Граждани Н стал думать, как сделать так, чтобы все люди на земле увидели то, что посчастливилось увидеть ему.
Ближе к вечеру, того же дня. К гражданину С пришел гражданин Н и пригласил к себе в гости. Где продемонстрировал свою находку. Вернувшись от господина Н, господин С так отвечал на расспросы своей супруги:
Он показал мне маленькую, светящуюся фигуру человека, очевидно живого. Глядя на него, на этого светящегося человека, я испытал большой покой. Забавный фокус, очень жаль, что такого не может быть, - сказал гражданин С. - Это всё сказки. - сказал гражданин С.
Супруга его не слушала, так как думала о своем. Гражданина С слушал его внук, который любил фокусы и утром следующего дня, он тайком, через окно заглядывал в дом гражданина Н. Ребенок заметил на письменном столе светящийся шарик и был очарован им. Он смотрел на него долго, может быть несколько минут, в течении которых ему в голову со всей очевидностью пришла мысль: нет боли, нет бед, только свет.
И когда ребенок отстранился от окна он видел, что весь мир испускает этот теплый, необжигающий свет и это была одна правда, которую стоило знать.
Ребенок помнил ее некоторое время, а потом что-то произошло. И теперь, когда он, уже взрослый, стоит на балконе, роняя сигаретный пепел, он думает о том дне, когда глядел в окно гражданина Н:
“Хм, забавное дело детство. Казалось ведь, что оно там на столе светится как луна… Как глаза любимого человека, там всё можно было угадать в этом свете. Да, забавное дело детство, вот бы и сейчас купиться на такой фокус, как бы я был счастлив. Но жаль, жаль, что это всё сказки”
Никто особо не вспоминал о гражданине Н, который долго показывал разным людям свою находку. И много путешествовал с нею по миру, и когда он шел с караваном через сахару один бедуин увидел, как фигура гражданина Н растворяется в дрожащем от жары воздухе, а на земле остается точка света, похожая на гигантскую песчинку мерцающую на солнце.
Ее заносит песком.
Утром, под шляпкой жёлудя, гражданин Н увидел маленький кусочек материи светящийся желтым, теплым светом. Свет был яркий и если глядеть на него без защиты, то он ослеплял. Поэтому, гражданин Н поспешил домой, где через рентгеновский снимок собственных легких согнутый вдвое сумел получше рассмотреть найденное сокровище. Вот что он заметил:
В облаке света, фигура сидящего по турецки человека, источающая теплый свет. Свет этот, кстати говоря, совсем не давал тепла физического, но от рассматривания находки становилось тепло на душе.
Граждани Н стал думать, как сделать так, чтобы все люди на земле увидели то, что посчастливилось увидеть ему.
Ближе к вечеру, того же дня. К гражданину С пришел гражданин Н и пригласил к себе в гости. Где продемонстрировал свою находку. Вернувшись от господина Н, господин С так отвечал на расспросы своей супруги:
Он показал мне маленькую, светящуюся фигуру человека, очевидно живого. Глядя на него, на этого светящегося человека, я испытал большой покой. Забавный фокус, очень жаль, что такого не может быть, - сказал гражданин С. - Это всё сказки. - сказал гражданин С.
Супруга его не слушала, так как думала о своем. Гражданина С слушал его внук, который любил фокусы и утром следующего дня, он тайком, через окно заглядывал в дом гражданина Н. Ребенок заметил на письменном столе светящийся шарик и был очарован им. Он смотрел на него долго, может быть несколько минут, в течении которых ему в голову со всей очевидностью пришла мысль: нет боли, нет бед, только свет.
И когда ребенок отстранился от окна он видел, что весь мир испускает этот теплый, необжигающий свет и это была одна правда, которую стоило знать.
Ребенок помнил ее некоторое время, а потом что-то произошло. И теперь, когда он, уже взрослый, стоит на балконе, роняя сигаретный пепел, он думает о том дне, когда глядел в окно гражданина Н:
“Хм, забавное дело детство. Казалось ведь, что оно там на столе светится как луна… Как глаза любимого человека, там всё можно было угадать в этом свете. Да, забавное дело детство, вот бы и сейчас купиться на такой фокус, как бы я был счастлив. Но жаль, жаль, что это всё сказки”
Никто особо не вспоминал о гражданине Н, который долго показывал разным людям свою находку. И много путешествовал с нею по миру, и когда он шел с караваном через сахару один бедуин увидел, как фигура гражданина Н растворяется в дрожащем от жары воздухе, а на земле остается точка света, похожая на гигантскую песчинку мерцающую на солнце.
Ее заносит песком.
В облаке света, фигура сидящего по турецки человека, источающая теплый свет. Свет этот, кстати говоря, совсем не давал тепла физического, но от рассматривания находки становилось тепло на душе.
Граждани Н стал думать, как сделать так, чтобы все люди на земле увидели то, что посчастливилось увидеть ему.
Ближе к вечеру, того же дня. К гражданину С пришел гражданин Н и пригласил к себе в гости. Где продемонстрировал свою находку. Вернувшись от господина Н, господин С так отвечал на расспросы своей супруги:
Он показал мне маленькую, светящуюся фигуру человека, очевидно живого. Глядя на него, на этого светящегося человека, я испытал большой покой. Забавный фокус, очень жаль, что такого не может быть, - сказал гражданин С. - Это всё сказки. - сказал гражданин С.
Супруга его не слушала, так как думала о своем. Гражданина С слушал его внук, который любил фокусы и утром следующего дня, он тайком, через окно заглядывал в дом гражданина Н. Ребенок заметил на письменном столе светящийся шарик и был очарован им. Он смотрел на него долго, может быть несколько минут, в течении которых ему в голову со всей очевидностью пришла мысль: нет боли, нет бед, только свет.
И когда ребенок отстранился от окна он видел, что весь мир испускает этот теплый, необжигающий свет и это была одна правда, которую стоило знать.
Ребенок помнил ее некоторое время, а потом что-то произошло. И теперь, когда он, уже взрослый, стоит на балконе, роняя сигаретный пепел, он думает о том дне, когда глядел в окно гражданина Н:
“Хм, забавное дело детство. Казалось ведь, что оно там на столе светится как луна… Как глаза любимого человека, там всё можно было угадать в этом свете. Да, забавное дело детство, вот бы и сейчас купиться на такой фокус, как бы я был счастлив. Но жаль, жаль, что это всё сказки”
Никто особо не вспоминал о гражданине Н, который долго показывал разным людям свою находку. И много путешествовал с нею по миру, и когда он шел с караваном через сахару один бедуин увидел, как фигура гражданина Н растворяется в дрожащем от жары воздухе, а на земле остается точка света, похожая на гигантскую песчинку мерцающую на солнце.
Ее заносит песком.
>>73084
Нравится. В треде слишком много ботохуеты стало, а вот тут не она.
Нравится. В треде слишком много ботохуеты стало, а вот тут не она.
"Такой приятный вайб от этого домика. Ему явно больше лет, чем мне".
Понимаете, из пиздеца можно выбраться, это процесс чисто механический. Сложнее, в другом, чистом и спокойном мире не стать его разносчиком. Не привезти, как в дурацком ужастике, ебаного ксеноморфа из прошлого в жизнь этой милой девушки, с которой мы второй день болтаем по переписке. Её не учили на банковском деле что когда люди злы — любой тяжёлый предмет, даже милый и невинный по своей сути, похотливо ложится в руку. Откуда вот ей знать, с каким звуком этот декор вышибает зубы? Когда человек уже не может сомкнуть челюсть, не может закрыться руками потому что пальцы похожи на поделку из пластилина, и просто воет вперемешку с хлипами. Чем ещё больше раззадоривает джентльменов сверху
Пару секунд назад это тело стыдливо разглядывало ламинат, готовилось извиняться на камеру с паспортом наперевес, ну может нос лечить, глаз. Кое что тело, конечно, слышало о тех, кто берет чужое. Но джентльмены были на взводе, джентльменам виднее.
С дамами, наверное, обходятся теплее. Мерзкое слово, потом найду синоним.
Мне больно смотреть на грустных людей на улице, на пьяных, на среднеазиатских работяг с пустым взглядом курящих у вокзала. Детское чувство орущее "Человеку плохо! Помоги! Останови это сейчас же!" во мне расшатано, как адреналиновый рецептор у солевого наркомана.
Я не джентльмен. Я, наверное, трус. Я считал, что нельзя смешивать мораль с работой. Сначала выберись, потом будешь хорошим человеком. Были же театр Гийоль, публичные казни, кунсткамеры. Люди во все времена смотрели, это нормально.
Короче, сейчас я допишу этот текст, верну другу его телефона, его кошка попытается запрыгнуть ко мне на колени — а я тут же встану и она, не долетев, приземлиться на пол. Колени хрупкие.
Он снова будет над этим смеяться — обожаю его, милейший человек — а я продолжу каждый день извиняться перед богом за всё, что видел
Понимаете, из пиздеца можно выбраться, это процесс чисто механический. Сложнее, в другом, чистом и спокойном мире не стать его разносчиком. Не привезти, как в дурацком ужастике, ебаного ксеноморфа из прошлого в жизнь этой милой девушки, с которой мы второй день болтаем по переписке. Её не учили на банковском деле что когда люди злы — любой тяжёлый предмет, даже милый и невинный по своей сути, похотливо ложится в руку. Откуда вот ей знать, с каким звуком этот декор вышибает зубы? Когда человек уже не может сомкнуть челюсть, не может закрыться руками потому что пальцы похожи на поделку из пластилина, и просто воет вперемешку с хлипами. Чем ещё больше раззадоривает джентльменов сверху
Пару секунд назад это тело стыдливо разглядывало ламинат, готовилось извиняться на камеру с паспортом наперевес, ну может нос лечить, глаз. Кое что тело, конечно, слышало о тех, кто берет чужое. Но джентльмены были на взводе, джентльменам виднее.
С дамами, наверное, обходятся теплее. Мерзкое слово, потом найду синоним.
Мне больно смотреть на грустных людей на улице, на пьяных, на среднеазиатских работяг с пустым взглядом курящих у вокзала. Детское чувство орущее "Человеку плохо! Помоги! Останови это сейчас же!" во мне расшатано, как адреналиновый рецептор у солевого наркомана.
Я не джентльмен. Я, наверное, трус. Я считал, что нельзя смешивать мораль с работой. Сначала выберись, потом будешь хорошим человеком. Были же театр Гийоль, публичные казни, кунсткамеры. Люди во все времена смотрели, это нормально.
Короче, сейчас я допишу этот текст, верну другу его телефона, его кошка попытается запрыгнуть ко мне на колени — а я тут же встану и она, не долетев, приземлиться на пол. Колени хрупкие.
Он снова будет над этим смеяться — обожаю его, милейший человек — а я продолжу каждый день извиняться перед богом за всё, что видел
>>73084
Написано хорошо, а тема малой формы избита, миллионы раз о подобном писали.
>>73085
А мне понравилось то, что автор использовал слово "гражданин", это добавляет уместной иронии.
>>73139
Интересный поток мыслей.
Охуенно, необычно
Тоже топ, особенно про то, что предмет "похотливо ложится в руку"
Концовка про возвращение телефона другу и кошку оч хороша, добавляет завершенности, логичное переключение ПОТОКА МЫСЛЕЙ, хз как описать.
А что тебя вдохновило написать этот текст?
Написано хорошо, а тема малой формы избита, миллионы раз о подобном писали.
>>73085
А мне понравилось то, что автор использовал слово "гражданин", это добавляет уместной иронии.
>>73139
Интересный поток мыслей.
>это тело стыдливо разглядывало ламинат
Охуенно, необычно
>Её не учили на банковском деле что когда люди злы — любой тяжёлый предмет, даже милый и невинный по своей сути, похотливо ложится в руку
Тоже топ, особенно про то, что предмет "похотливо ложится в руку"
Концовка про возвращение телефона другу и кошку оч хороша, добавляет завершенности, логичное переключение ПОТОКА МЫСЛЕЙ, хз как описать.
А что тебя вдохновило написать этот текст?
>>73334
Не вдохновило, напугало скорее. Я оч долго не писал (собственно последняя моя зарисовка здесь лежит, 45-й пост про Бураттино), а тут чёт послушал "ликвидаторов" Доулинга (рассказ как раз о том, что пройдя через плохие вещи нельзя тащить свою грязь в мир вокруг, нарушать "две главных тайны"). Оч впечатлился. А ночью смотрел на дорогого человека, и стало дико тревожно за неё, стрельнула мысль "Я хочу быть последним, кто это видел". Сам не понял к чему, но испугался очень. Мб просто кофе на ночь перепил. Сел писать, пытаясь как-то зарисовать это чувство. В итоге получились "Ликвидаторы" как раз, но сжато и в сильно другом формате"
Не вдохновило, напугало скорее. Я оч долго не писал (собственно последняя моя зарисовка здесь лежит, 45-й пост про Бураттино), а тут чёт послушал "ликвидаторов" Доулинга (рассказ как раз о том, что пройдя через плохие вещи нельзя тащить свою грязь в мир вокруг, нарушать "две главных тайны"). Оч впечатлился. А ночью смотрел на дорогого человека, и стало дико тревожно за неё, стрельнула мысль "Я хочу быть последним, кто это видел". Сам не понял к чему, но испугался очень. Мб просто кофе на ночь перепил. Сел писать, пытаясь как-то зарисовать это чувство. В итоге получились "Ликвидаторы" как раз, но сжато и в сильно другом формате"
>>73334
А мне вообще последнее не понравилось - ни о чем же.
И цитаты,что ты выделил зелёным - по-моему самые слабые места. Не понимаю, что в этом хорошего. Как-то вычурно и сложно написано о простом - для меня это определение пошлости в литературе.
А мне вообще последнее не понравилось - ни о чем же.
И цитаты,что ты выделил зелёным - по-моему самые слабые места. Не понимаю, что в этом хорошего. Как-то вычурно и сложно написано о простом - для меня это определение пошлости в литературе.