1. «Богатство, слава, власть» (Tomi, meisei, chikara)Богатство (Ложь): Роджер никогда не стремился к материальному золоту. Главное сокровище, которое он нашел на Лаф Тейле — это знания о Пустом Столетии и воля Джой Боя, а не сундуки с монетами. Настоящее богатство (деньги) в мире Ван Пис принадлежит Тенрюбито, а не пиратам.Власть (Ложь): У Роджера не было политической или военной власти. Он не контролировал территории, как Белоус или Большая Мамочка, и не правил людьми. Он был просто самым свободным человеком на море, который плыл, куда хотел. Власть — у Горосеев и Им-самы.Имя (Ложь): Даже в титрах его зовут Голд Роджер, что является пропагандой Морского Дозора, умышленно скрывающего волю «D» (Гол Д. Роджер).2. «...завоевал всё в этом мире» (Kono yo no subete o te ni ireta)Ложь: Роджер ничего не завоевывал. Он тяжело болел, умирал, и его финальное плавание было гонкой со временем, чтобы просто успеть доплыть до конца Гранд Лайн. Он прибыл на Лаф Тейл, посмеялся над историей Джой Боя, понял, что приплыл слишком рано (так как Посейдон еще не родилась), развернул корабль и сдался Дозору. Он не «взял» мир, мир просто дал ему громкий титул.3. «Оставил всё в одном месте / Ищите Ван Пис» (Soko ni oite kita)Ложь: Роджер не оставлял Ван Пис на Лаф Тейле — это сокровище оставил там Джой Бой 800 лет назад. Роджер лишь нашел его и добавил туда свою историю. Более того, Роджер физически не мог «отдать его» кому-то, потому что Ван Пис — это не вещь, которую можно унести в кармане (судя по Белоусу, заявившему, что «когда Ван Пис найдут, мир перевернется», это исторический компромат или древнее оружие).4. «Его предсмертные слова заставили людей подняться на корабли...»Искажение: Нам подают это как триумф воли пиратов. На деле — Роджер разыграл Правительство как по нотам. Он не призывал людей становиться грабителями. Его казнь была спланированным суицидом, чтобы запустить Великую эру пиратов ради одной цели: чтобы среди миллионов новоиспеченных моряков нашелся тот самый избранный (Луффи), который завершит миссию через 20 лет. Это была не романтика свободы, а холодный исторический расчет.