— Мне уже приходилось интервьюировать людей об их увольнениях. Например, здесь же, на фестивале в Торонто, Адам Сэндлер откровенничал со мной о своем уходе из SNL, а Дрейк рассказывал, как его попёрли из сериала «Деграсси». Что вы чувствовали, когда у вас фактически отобрали вселенную DC — при том, что вы принесли студии огромные деньги?

— Обстоятельства тогда сложились слишком специфические. Всё это происходило как в тумане, на периферии моего сознания. То, через что проходили мы с семьей в тот момент, было запредельно тяжело.

— И ко всему этому добавился ещё и производственный ад со студией.

— Информационный шум вокруг фильма был настолько оглушительным, что на его фоне вопросы в духе: «Ну, как там дела с кинолентой?» — воспринимались как белый шум. Мне говорили: «Всё отлично, просто делаем небольшие пересъемки». Я отвечал: «Ладно, окей. Плевать». В итоге моя жена Дебби пошла и посмотрела версию Джосса [Уидона]. Когда она вернулась и сказала мне: «Тебе нельзя это смотреть, никогда», — я осознал масштабы катастрофы. Оказалось, они переписали порядка 60 страниц сценария. Сам я этот фильм так и не видел, так что судить не могу.

— Вы действительно никогда не смотрели версию Уидона?

— Ни разу. Момент релиза картины стал для меня абсолютным эмоциональным дном, потому что сработал эффект лавины. Я мало того что потерял дочь, так они ещё и выпустили продукт, к которому я не имею никакого отношения, но на котором стоит моё имя.

— У вас не возникало ощущения в духе: «Ну что ещё, чёрт возьми, может пойти не так?!»

— Именно так. Буквально. Но позже случился определенный катарсис. Я встретился с одним из топ-менеджеров Warner Bros. — он там уже давно не работает, не буду называть имён. И он сказал мне: «Знаешь, Зак, я должен признать: ты был прав абсолютно во всём». Я ответил: «Благодарю, это благородно с твоей стороны». А он продолжил: «Мы воевали с тобой, но на дистанции твоя правота подтвердилась».

— А против чего конкретно они воевали?

— Против концепции. Против моего видения вселенной DC, против моего режиссёрского стиля, против всего моего подхода к кинопроизводству. Они судорожно пытались установить тотальный контроль над процессом — я сейчас говорю именно о тогдашнем руководстве, которого там больше нет. В их руках была мощнейшая франшиза стоимостью в миллиарды долларов. И я чисто прагматически могу понять их желание застраховать риски, ведь от успеха этого проекта зависели их рабочие места. А они отдали этот актив в руки безумца — ну, по крайней мере, им так казалось. И в их логике — как бы ужасно это ни звучало — моя семейная трагедия стала идеальным терапевтическим окном, чтобы вернуть контроль над фильмом и переделать его под себя.

— К сожалению, именно так и работает циничный расчёт в этой индустрии.

— Да. Но тот катарсис, который я испытал, когда мне всё-таки дали завершить картину и выпустить её в моём авторском видении, перекрыл весь негатив. Это было потрясающе. Сейчас я не могу спокойно пройти по улице — люди постоянно подходят и говорят: «Спасибо богу за этот фильм». И это чертовски крутое чувство.

— Мне действительно интересно, что вы думаете о текущем состоянии киновселенной DC. Вы уже видели нового «Супермена» или «Супергёрл»?

— Я не смотрел эти фильмы. Для меня это всё ещё слишком личная история. Рана пока не затянулась, если можно так выразиться.

— Ганн ведь консультировался с вами по поводу костюма Супермена, верно?

— Да, он задал мне вопрос насчет этих трусов поверх трико. Сейчас уже не вспомню все детали, но дискуссия крутилась именно вокруг них.
Если позволите, я сделаю небольшое отступление, наболело. Мои «Хранители» в своё время запустили полную деконструкцию супергероики как жанра. Мы вытащили наружу всё: скрытые неврозы персонажей, их сублимированную сексуальную импотенцию, завязанную на костюмах, тотальный фетишизм. Этот культурный сдвиг уже невозможно отменить, пути назад нет. И теперь я абсолютно всё в этой индустрии оцениваю через призму этого психоанализа.
Так вот, если препарировать феномен трусов поверх костюма, мы неизбежно упрёмся в викторианских цирковых силачей. Викторианское общество было настолько закомплексованным и пуританским, что атлеты были вынуждены надевать трико телесного цвета, а сверху натягивать плавки — просто чтобы прикрыть контуры тела. Вот откуда это пошло. Это был чистый маркер викторианского ханжества и их панического страха перед естественной наготой.
Поэтому для меня этот элемент сегодня — абсолютный ментальный динозавр. Мы ментально переросли это. Мы живём в эпоху, где общество спокойно воспринимает тело без этих архаичных барьеров. Но, возможно, я переоценил человечество? Может, возвращение трусов на костюм Супермена — это метафора того, что мы так и не перешагнули через свои викторианские комплексы? А ведь я был уверен, что мы этот этап давно прошли.

— Как ваше воспитание в лоне «Христианской науки» повлияло на ваши супергеройские фильмы? Ведь вы действительно изображаете супергероев как богов.

— Это определенный алхимический сплав «Христианской науки» и концепций Джозефа Кэмпбелла — называйте это миксом, как вам больше нравится. В сухом остатке «Христианская наука» — это чистая метафизика. По своему духу она, пожалуй, ближе к буддизму, чем к классическому западному христианству или католицизму. Она полностью сфокусирована на природе чуда. Но её главный постулат звучит так: «Те великие дела, что способны совершать высшие сущности, под силу и тебе». Я — сын Божий, но и ты тоже. Понимаете? Иисус там позиционируется скорее как парень, который просто во всём разобрался.
Это колоссально повлияло на мой образ Супермена, особенно в «Человеке из стали». Да, он обладает божественным могуществом, но экзистенциально он сталкивается с теми же проблемами, что и мы. В конечном счете, он просто любит свою мать, хочет взаимности от Лоис, ищет работу и пытается быть обычным человеком. Да, я сакрализирую Супермена в его абсолютном, пиковом проявлении. Но одновременно с этим я пытаюсь поместить зрителя на его место. Потому что я искренне верю: мы все в какой-то степени Супермены, мы все — боги на этой Земле. Думаю, именно в этом и кроется ключевое влияние моего бэкграунда.

— Вы однажды обмолвились, что вернулись бы к супергероике только ради экранизации «Возвращения Тёмного рыцаря» Фрэнка Миллера.

— Объясню, почему я зациклен именно на комиксе «Возвращение Тёмного рыцаря». Если бы мне дали карт-бланш снять его независимо, вне рамок каноничной киновселенной DC... Понимаете, это ведь глубокий роман, который просто использует супергероев как инструмент. Для меня «Хранители» и «Возвращение Тёмного рыцаря», поставленные на полку рядом друг с другом, олицетворяют абсолютно замкнутый, завершенный цикл всей супергероики как медиума. Выше этих двух столпов в жанре прыгнуть уже невозможно.
«Хранители» вышли на самой заре эпохи масштабного супергеройского кино. И было бы чертовски символично выпустить «Возвращение Тёмного рыцаря» именно сейчас. Я не хочу использовать слово «закат», но мы определенно прошли пик этого жанра и зашли очень далеко. И современный зритель наконец-то четко уловил бы глубинную суть этой картины. Не будем забывать: Миллер писал «Возвращение Тёмного рыцаря» для фанатов комиксов, которые на тот момент были смертельно утомлены индустрией — ровно так же, как и читатели «Хранителей». Так что запустить этот фильм сейчас, когда аудитория тотально выгорела от супергеройского кино, было бы идеальным таймингом.