Степан не был ни гениальным монстром, ни аккуратным хирургом из страшных кино. Он был обычным грязным бомжом с пропитой печенью, слезящимися глазами и вечно заложенным носом, который уже лет десять ночевал где придется, то в теплотрассах, то под лестницами старых пятиэтажек, то в заброшенных сараях.

Жизнь его была проста, как кусок ржавого железа. Как проснулся надо сращу искать, чем заправить брюхо. В помойках у супермаркетов теперь редко удавалось найти что-то путное: всё залито химией или просрочено до зеленой плесени. А на бутылку водки или пачку дешевых макарон мелочи вечно не хватало.

Мысли о мясе крутились в голове уже давно. Не о тусклых куриных синюшных голенях из мусорки, от которых несло хлоркой, а о настоящем, тяжелом, питательном тепле. Сначала эта идея казалась дикой, отвратительной, вызывающей сухой спазм в желудке. Но голод это великий упроститель. Когда желудок словно прилипал к позвоночнику, а в зубах остался лишь гнилой пень, мораль испарялась быстрее, чем лужи после утреннего заморозка. Степан вспоминал свою кочевую жизнь: как они жались по углам с такими же обросшими, вонючими бродягами, деля на всех остывший чай из консервной банки и кусок черствого хлеба, подобранного у рынка. В ночлежках и приютах, куда его пару раз заносило в сильные морозы, пахло мочой и отчаянием. Там заставляли мыться холодным шлангом, стричься наголо и слушать заунывные речи соцработников о «возвращении к нормальной жизни». Степан выл от этой тоски уже через три дня, задыхаясь в четырех стенах среди сотен таких же потерянных душ, и сбегал обратно на улицу, в спасительную грязь и свободу, где никто не учил его жить.

Позже, сидя по ночам у тлеющего костра из старых покрышек, он слушал пьяные байки других бомжей про лихие времена и выживание, а иногда ловил себя на полубезумных фантазиях. Он думал: «А чем они лучше? Мы все здесь мусор. Только они в тепле, а я мерзну». Он взвешивал это в голове снова и снова, привыкая к мысли, как к старым, разношенным на несколько размеров чужим ботинкам.

Но одно дело думать об этом в бреду, и совсем другое сделать.

В тот вечер Степан оказался у заброшенного гаража с прогнившей крышей случайно. Он просто брел вдоль рядов в поисках пустых бутылок или коробки, чтобы застелить бетон. В животе отчаянно резало. Он был зол на весь мир: на проходящих мимо сытых людей, на погоду, на собственные дрожащие с похмелья руки.

И тут он услышал шаги.

Парень шел уверенно, в наушниках, уткнувшись в экран телефона, и явно срезал путь через темный, глухой угол кооператива, куда нормальные люди нос не совали. От парня пахло свежим парфюмом, теплым постиранным бельем и сытой, легкой жизнью.

В этот момент в Степане что-то щелкнуло. Все долгие ночные размышления, страх, сомнения и остатки человеческого рассудка смыло волной первобытной, слепой темноты. Вспыхнули чистые инстинкты. Сердечный стук загрохотал в ушах громче любых мыслей.

Он даже не помнил, как подхватил с земли тяжелый ржавый кусок арматуры.

Когда парень обернулся на шорох, Степан уже шагнул из темноты. Один глухой удар, короткий, беззлобный, чисто механический. Парень осел на пыльный бетон тихо, даже не пискнув.

Степан тяжело дышал, отхаркиваясь, и вытирал грязные, покрытые застарелой черно-серой мазутной коркой руки о собственные джинсы.

Он присел на корточки прямо на бетонный пол, достал из кармана ржавый складной нож с обломанным кончиком, тот самый, которым обычно открывал консервы. Руки тряслись, суставы на пальцах были опухшими и грязными. Никакого плана не было. Было только жуткое, сосущее под ложечкой урчание, которое заглушало всё остальное.

Первое движение вышло неуклюжим и грубым. Лезвие сорвалось с треском рвущейся ткани, вспоров штанину и зацепив кожу на бедре парня. Оттуда сразу же брызнула густая, темно-красная кровь, теплая, пахнувшая медью и свежим потом. Степан жадно задышал через рот, ловя этот резкий запах, от которого у него во рту мгновенно закислились слюнные железы.

Он не ждал, пока все стечет. У него не было посуды, тарелок или соли. В слепой, судорожной спешке он рванул плотную ткань в стороны, обнажая обнаженную, еще горячую плоть.

Дрожащими, черными от въевшегося мазута и угольной пыли пальцами он вцепился в свежий разрез, с силой раздвигая края кожи и подкожного жира, который под тусклым светом луны казался желтовато-серым. Раздался влажный, отвратительный хлюпающий звук, похожий на то, как сапог проваливается в жидкую глину на осенней дороге.

Степан наклонился ниже, почти уткнувшись лицом в остывающее тело, и впился зубами прямо в мягкую плоть бедра.

Старые, полугнилые зубы с трудом прорвали тугую кожу, но когда волокна подались, во рту разлился обжигающе-горячий, металлический вкус. Кровь тут же потекла по его бороде, капая на грязный воротник куртки и запекаясь на потрескавшихся губах. Он ел торопливо, давясь и всхрипывая заложенным носом, потому что желудок сводило судорогой, а в горле стоял дикий, животный спазм. Каждое движение челюстей сопровождалось влажным чавканьем и мерзким хрустом мелких волокон. Он рвал куски руками, пачкая рукава в липкой субстанции, и жадно глотал не жуя, пока в животе не начало расплываться тяжелое, дурманящее тепло, заглушающее многолетний холод.

В полутьме заброшенного гаража стоял только этот глухой звук: влажное разрывание плоти, тяжелое хриплое дыхание и тихий стук капель, падающих на бетон.

Если интересно потом допилю проду!