Это случилось поздно ночью. Кузнецов проснулся от странного ощущения — как будто кто-то ползет по его коже. Он включил свет и увидел его: огромного чёрного ежа, сидящего на краю кровати. Но самое ужасное было не это. У ежа были не иглы, а тонкие полые стеклянные трубочки, как у комара, только в тысячу раз крупнее. Стеклянные иглы ежа были наполнены пульсирующим красным светом, похожим на кровь. Это был ёж-псиоп.

Кузнецов замер от ужаса. Ёж-псиоп поднял голову и посмотрел на Кузнецова красными, горящими как угли в печи глазами.

— Ты наконец проснулся, — сказал ёж-псиоп. Голос ежа-псиопа был сухим и скрипучим, как будто он говорил не ртом, а сразу всеми своими стеклянными иголками. — Я давно ждал тебя!

Кузнецов попытался убежать, но руки и ноги сдавило невидимой силой. Ёж-псиоп медленно подполз ближе, его стеклянные иглы зазвенели, как хрусталь.

Кузнецов попытался крикнуть, но голос не слушался. Ёж-псиоп подполз ещё ближе.
— Я пришёл за твоей кровью, — прошипел ёж-псиоп. — Она такая сладкая. Я чувствую её запах!

Голос ёжа‑псиопа звучал, словно ржавые шестерёнки, проворачивающиеся в сухой пустоте. Каждое слово будто выдавливалось сквозь скрежет металла, оставляя в воздухе ощущение чего‑то нечеловеческого.

Ёж-псиоп начал появляться каждый вечер. Ёж-псиоп садился на грудь Кузнецова и вонзал свои стеклянные иглы в кожу. Кузнецов чувствовал, как из него вытягивают кровь, но на теле не оставалось ран — только маленькие красные точки, как от укола.

— Я беру немного, — говорил ёж-псиоп. — Но взамен даю тебе свою силу! Ты станешь сильным! Ты станешь особенным!
Кузнецов начал верить ежу-псиопу. Он чувствовал, как его тело наполняется странной энергией. Кузнецов мог не спать по три дня, не чувствовать усталости. Но с каждым разом ёж-псиоп брал у Кузнецова всё больше и больше крови.
— Скоро ты станешь моим, — шептал ёж-псиоп. — Твоя кровь будет моей навсегда!

В каждом слове ежа-псиопа слышался металлический отзвук, будто слова пропускали через ржавый резонатор. Если бы консервные банки умели говорить, их речь звучала бы именно так. Гласные хрипели, согласные скрежетали, а паузы между фразами звенели, как оборванные струны. Словно его речь — это трансляция из сломанного радио, поймавшего сигнал с другой планеты. От этого страшного голоса по спине Кузнецова пробегал холодок.

Кузнецов начал разговаривать с ежом-псиопом вслух. Кузнецов сидел и спорил с невидимым собеседником.
— Нет! Я не твоя еда! — кричал Кузнецов.
— Ты уже мой, — отвечал ёж-псиоп. Голос ежа-псиопа захрипел как старый динамик на грани разрыва: — Ты сам отдашь мне всю свою кровь до последней капли!

Врачи по совету доктора Крохалёва решили поместить Кузнецова в экранированную камеру — комнату, обшитую изнутри металлом, которая блокировала все внешние сигналы и излучения. Кузнецова повели в подвал больницы, где находилась экранированная комната. Стены комнаты были покрыты матовым серым металлом, а пол устлан резиновыми ковриками, чтобы не пропускать даже малейшие вибрации. Но самое страшное в этой комнате была дверь — массивная, сделана из толстого металла, с тяжелым затвором, который закрывался с глухим металлическим звуком, как гробница. Когда Кузнецова запихнули внутрь, он почувствовал, как будто его отрезали от всего мира.

— Ты всё ещё слышишь его? — спросил доктор Крохалёв, закрывая тяжёлую металлическую дверь. Защёлка загрохотала, как выстрел.

Кузнецов прислушался. В ушах стояла тишина — такая глухая, какой он не слышал никогда в жизни.
— Нет… — сказал он удивлённо. — Ёж исчез!

Кузнецов впервые за долгое время почувствовал себя свободным, как будто с него сняли невидимые оковы.
— Почему ёж исчез? — спросил Кузнецов, глядя на металлические стены экранированной комнаты.

— Потому что этот ёж не из нашего мира, — ответил доктор Крохалёв. — Он из тонкого мира. Он питается твоей энергией, твоей кровью. Но здесь, в этой комнате, он не может до тебя добраться, потому что здесь нет связи с его миром.

Когда Кузнецова выпустили из экранированной комнаты, голос ежа-псиопа вернулся, но стал тише, слабее, как будто доносился из далёкой пещеры.

— Ты всё ещё мой, — прошипел ёж-псиоп, но уже без былой уверенности. Голос ежа-псиопа еле-еле прорывался сквозь треск помех. Каждое слово сопровождали звуки резких ударов как буд-то ёж‑псиоп в приступе бессильной ярости изо всех сил бил кулаками по корпусу старой рации. Последнее слово ежа-псиопа утонуло в пронзительном писке — таком громком, что у Кузнецова зазвенело в ушах.

— Нет, — ответил Кузнецов, чувствуя, как к нему возвращается сила. — Я больше не твоя жертва!
Ёж-псиоп зашипел, как капля воды, упавшая на раскалённый утюг, будто сигнал шёл через сломанный динамик, а потом связь резко оборвалась с громким щелчком и ёж-псиоп окончательно исчез. Кузнецов почувствовал, как его тело наполняется теплом и настоящей силой — не той, что давал ёж-псиоп, а своей собственной.

Доктор Крохалёв записал этот случай как ещё одно доказательство того, что галлюцинации могут быть не просто обманом чувств, а реальной связью с тонким миром. Ёж-кровопийца был не просто плодом больного воображения Кузнецова — он был реальной сущностью из тонкого мира, которая питалась энергией Кузнецова, его страхами и кровью. Но теперь Кузнецов был полностью освобожден от ежа-псиопа.

Однако доктор Крохалёв знал — где-то в тонком мире ёж-псиоп всё ещё ждёт. Ждёт следующего слабого разума, который станет его новой жертвой. А экранированная комната осталась стоять в подвале больницы — молчаливым свидетелем битвы между мирами.