>>49047
Андрюшечка, мы вгляделись и нашли много общего:

КУПЕЛЬ КРОВНОГО СМЕШЕНИЯ

В ту самую баню, где Елизаров уже оприходовал партию пердежей, ввалился Андрей Аствацатуров. Он был тощ, бледен и кутался в клетчатый плед поверх расшитого рижского халата. Глаза его, обведённые синевой хронической бессонницы, искали в пространстве ментальную опору.

— Михаил, — промолвил Аствацатуров голосом, похожим на скрип старой виолончели, — я слышал, у тебя сегодня фактурный выход. Духовный, мать твою, пердёж. А у меня, блядь, запор цитат. Шестой день не могу выпустить ни одной приличной сноски к Набокову. Всё застряло в сигмовидной кишке, как метафора без привязки к тексту.

Елизаров, развалившийся на лавке, одобрительно крякнул и поманил конкурента жирным пальцем.

— Подходи, Андрюха-филолог. У меня тут остался девятый пердеж — тематический, под названием «Реалист против Серебряного Века». Давай сольёмся, а? Я тебе — своего Баззо́рдо в задний проход, а ты мне — свой интеллектуальный кал. Поменяемся биосферой.

Аствацатуров поморщился, но в глазах его зажёгся азарт коллекционера.

— Это называется «купель взаимного оплодотворения через прямую кишку», — уточнил он, доставая серебряный клизматор с эмалевым наконечником. — Только чур, без мата, Миша. Ты свой овидий приглуши.

— Да без мату как без фактуры, — огрызнулся Елизаров, но полез в позу.

Началось действо, достойное кисти Босха. Елизаров, пыхтя как паровоз, произвёл на свет плотный, жирный поток с запахом жжёных перьев и калинового моста. Аствацатуров, зажав нос щипцами для сахара выдал тонкую, пронзительную струйку воздуха, которая отдавала кислым вином, табаком и лёгкой затхлостью пушкинского кабинета.

— О-о-о, — простонал Аствацатуров, когда потоки смешались в едином банном угаре. — Слышишь, Миша? Пахнет "Москвой — Петушками", но в переводе на латынь. Твой мужицкий дух окутал мою эстетическую тоску. Я сейчас кончу Введенским вперемешку с Хармсом! Это же ебаный оргазм текстур!

— А щас держи обратную волну! — заорал Елизаров, входя в раж.

Он схватил Аствацатурова за тощие плечи и прижал к своей медвежьей груди. Два писателя, два несовместимых алхимических реактора начали трудиться друг об друга телами, давясь паром и выкрикивая названия своих произведений вместо любовных признаний. Елизаров кряхтел как глиняный бык, высекая из пор Аствацатурова цитаты из Пастернака, а Аствацатуров, рыдая от смеси боли и восторга, вторил ему питерским матерком, замешанным на иврите и джазовых аккордах.

Их совокупление породило Третий Газ — неестественное вещество, которое не пахло ничем. Совершенный ноль. Абсолютная пустота, которая, тем не менее, читалась как самый страшный роман XX века, написанный белилами по чёрному.

— Гениально! — завопил Аствацатуров, вываливаясь из бани в снег. — В этом пердеже — я постиг русскую душу! Она не в мате, Миша, не в тоске, и не в «голубом сале». Она в щекочущем ощущении, что ты только что выебал собственную биографию кончиком собственного носа!

Елизаров молча налил ему ковш холодного кваса.

— Не, Андрюх, — выдал он наконец, икая и сладостно улыбаясь. — Ты всё-таки мужичонка Питерский. В тебе сидит гнильё больничное. А я — грунт. Нюхай, как мы теперь друг другом воняем. Это и есть наша сука-литература. Её не продать, ей только занюхивать, пока писатели не передохли.

И они сидели так, голые, мокрые, в обнимку на морозе. Елизаров пердел шолоховской целиной, Аствацатуров пердел мандельштамовским акмеизмом, а в воздухе между ними, дрожа, плавало Мутное ПердЭже — гибридное: Елизарово-Аствацатуровское.

>>42573 (OP)
Открыл книгу, посколько захотелось чего-то мрачного, чернушного. Это я там нашёл, но, похоже, пресытился чернухой, потому постоянное "кровь говно кишки пизда гной" не впечатляет: чернуха хороша на контрасте, а тут составляет общий фон повествования. Царящая атмосфера распада, затрагивающего материальное, идейное, идеологическое, духовного, мне понравилась. При этом отсылки к конкретным артефактам и авторам позднесоветской культуры на каждом шагу, всё «в лоб». Такое мне не по нраву, не хватает изящества, что ли, уместности, мешает погружению.
Больше всего доставила глубокая полуностальгическая печаль, которая иногда проскальзывает то в словах рассказчика, то в описаниях мест, то в случайных ситуациях. Темы одиночества и любви как приятное дуновение ветерка.

Игра с двойников, вопросами веры, повертеть их туда-сюда, то с одной стороны пристроиться, то с другой, занятно, поддерживаю, в целом понравилось. Но сильно оттолкнуло, что идеи часто проговариваются персонажами и рассказчиком напрямую, причём довольно длинно. Не помогают ни смена регистра, когда рассуждения о высоких материях иллюстрируются через выпукло обыденные вещи, ни едкие комментарии рассказчика с подмигиванием читателю. Ёбана, я худлит читаю или реферат на тему?

Остоебенили перечисления, будто назойливый продавец перечисляет все модели смартфонов на витрине с попунктным описанием каждого. Ждёшь, когда уже он закончит, чтобы двинуться дальше. Полагаю, эффект должен был быть обратный, ощущение обильности: и это выписал, и то, тут эдакую финтифлюшку приладил! Мне так же наскучивали подробные описания пиздорезов в Библиотекаре. В Юдоли, кстати, они на своих местах и зевоту не вызывают.

Ещё в книге происходит не так и много событий.

Хуй знает, понравился ли мне роман. Он затянут, его слишком много, будто Елизаров пытался впихнуть вещи из разных миров, в итоге лебедь рак и щука тянут в разные стороны. Но что-то приятное я для себя нашёл, хотя местами плевался. На полке стоят «Мультики» и «Мы вышли покурить на 17 лет», не знаю, когда в следующий раз будет елизаровское настроение. Но и убрать их с полки на растопку или авиту позыва нет.

>>48277
Букачую.