>>5692
Дробь автомата — и серая гладь
Кровью плюет ocean-у под ноги.
Дочку покойник хотел обнимать,
Только отец у нее слишком строгий.

Он-то мужик работящий и свой,
Даром что, прячась в вонючем клозете,
Дрочит, хмельной, на туманный прибой,
Где колыхались русалочьи сети.

Из глубины, где синела вода,
Выполз кошмар, завывая свирепо.
Боги обид не простят никогда —
Встречай фараона Ньярлатотепа.

Смуглый правитель, египетский царь,
Вышел из тени, чтоб выжечь дотла
Эту лачугу, рыбацкий алтарь,
Где автоматная пуля легла.

Он здесь за тем, чтоб топить города,
Мстя за сновидца в морской глубине.
Тварь эта — Ктулху святая звезда,
Сын, порожденный в кошмарном сне.

Этот ублюдок порвет им пасть,
Глаза зальет первородный лоск.
В лужу дерьма суждено упасть —
С треском из деда вылетел мозг.

вот теперь сказка и вправду хорошая

Здавствуй, двач!
Лови рассказ
С вами деда-самосмаз.

Дед пошел в дремучий лес,
В чащу дикую залез,
Чтоб набрать в мешок грибов,
Среди мхов и берегов.

Вдруг раздался жуткий треск,
В карих глазках — дикий блеск:
Вышел мишка из кустов,
Без штанов и без трусов.

У медведя между ног —
То ли поршень, то ли рог,
Чешет дед свой старый тыл,
Обо всем вокруг забыл.

В голове пошел раскол,
Мыслей бешеных укол:
Убежать бы в свой чертог
Или пасть у мощных ног?

Страх велит: «Скорей беги!»
Разум шепчет: «Помоги!»
Но соблазн берет свое,
Эх, дедовское житье.

Победил греховный грех,
Скинул дед с себя доспех,
На колени резво встал,
Мишкин поршень заласкал.

Косолапый громко рыкнул,
Головою к небу вскрикнул,
Все грибы вокруг примял,
Дед старанья доказал.

Мишка за такую страсть
Не дал дедушке пропасть:
Из берлоги вынес клад,
Чему дед безумно рад.

Там лежала без прикрас
Банка смазки — высший класс,
С личным качеством вождя,
Для дедовского мытья.

Дед схватил свой гонорар,
Смылся быстро, как кальмар.
Снова смазанный идет,
Свой убогий тред ведет.

Расстояние, расставание

Я стараюсь вспоминать только плохое
Из того, что было между мной и тобою.
Думаю, что так нам будет легче,
Потому что время ни черта не лечит.

И никак не получается подвести черту,
Не удается прошлое перечеркнуть
Крест-накрест, линиями резкими.
И эту ношу разделить не с кем.

Мы тогда жили в разных городах
И делились чувствами лишь по проводам,
По мессенджерам, по сайтам, тянулись через весь интернет.
А теперь как стена из базальта меж нами, и связи тут нет.

Ты всё мечтала поехать в дальние страны,
А я домосед, необщительный, скрытый и странный.
Как пересечься смогли наших жизней маршруты?
Шансов немного, как выжить на школьном массшуте.

Помню, как мы смотрели фильм Соррентино Паоло,
Я был в восторге, а ты расстроилась, плакала.
Фильм - "Великая красота", но он про великое горе.
Когда человек теряет любовь, его не спасает ничто другое.

Ты рассказала о музыке много мне нового,
Училась в консерватории, но не забивала голову
Гаммами и терциями, а слушала Бейонсе.
Я же слушал пост-панк, а теперь ничего не слушаю вовсе.

Я любил читать книги - Достоевский, Набоков.
Ты мало читала и укоряла жестоко
Себя за несуществующие грехи,
А я тебя успокаивал и писал стихи.

Вот еще один. Пусть он будет последним,
В мире нашей любви больше Солнце не светит,
А злости, досады, горести - там целое небо ночное.
Лишь звезды ушедшего счастья горят и мешают дождаться покоя.

>>7402
Бушуя,
Бужу я
Буржуя
И ржу я,
буржуя
будя.
По толстым
щекам его
шлёпаю
хуем,
Зевает
В мои он
Мудя.
Мудя мои
смуглые
И пролетарские
Бывавшие
В страшных
местах
И с грубою
Плотью
Пусть будет он
Ласковым
Без ласки
Ведь жизнь так
Пуста.

Лука Мудищев

Человек и человек — люди.
Яйцо и яйцо — муди.
Мои богини! Коль случится
Сию поэму в руки взять —
Не раскрывайте. Не годится
И неприлично вам читать.

Вы любопытны, пол прекрасный,
Но воздержитесь на сей раз.
Здесь слог письма весьма опасный!
Итак, не трогать, прошу вас.

Что ж, коли слушать не хотите,
То, так и быть, её прочтите.
Но после будете жалеть:
Придётся долго вам краснеть!

Пролог
Природа женщин сотворила,
Богатство, славу им дала,
Меж ног отверстье прорубила,
Его пиздою назвала.

У женщин всех пизда — игрушка!
Мягка, просторна — хоть куда,
И, как мышиная ловушка,
Для нас открыта всех всегда.

Она собою всех прельщает,
Манит к себе толпы людей,
И бедный хуй по ней летает,
Как по сараю воробей.

Пизда — создание природы,
Она же — символ бытия.
Оттуда лезут все народы,
Как будто пчёлы из улья.

Тебя, хуй длинный, прославляю,
Тебе честь должно воздаю!
Восьмивершковый[1], волосистый,
Всегда готовый бабу еть[2],
Тебе на лире голосистой
До гроба буду песни петь.

О, хуй! Ты дивен чудесами,
Ты покоряешь женский род,
Тобою создан весь народ —
Юнцы, и старцы с бородами,
И царь державный, и свинья,
Пизда, и блядь, и грешный я…

I
Дом двухэтажный занимая,
У нас в Москве жила-была
Вдова, купчиха молодая,
Лицом румяна и бела.

Покойный муж её мужчина
Ещё не старой был поры,
Но приключилась с ним кончина
Из-за её большой дыры.

На передок все бабы слабы,
Скажу, соврать тут не боясь,
Но уж такой ебливой бабы
И свет не видел отродясь.

Несчастный муж моей купчихи
Был парень безответно тихий,
И, слушая жены приказ,
Ёб в день её по десять раз.

Порой он ноги чуть волочит,
Хуй не встаёт, хоть отруби,
Она же знать того не хочет —
Хоть плачь, а всё равно еби.

В подобной каторге едва ли
Протянешь долго. Год прошёл,
И бедный муж в тот мир ушёл,
Где нет ни ебли, ни печали…

О, жёны, верные супругам!
Желая также быть вам другом,
Скажу: и мужниным мудам
Давайте отдых вы, мадам.

Вдова, не в силах пылкость нрава
И женской страсти обуздать,
Пошла налево и направо
Любому-каждому давать.

Её ебли и пожилые,
И старики, и молодые —
Все, кому ебля по нутру,
Во вдовью лазили дыру.

О, вы, замужние и вдовы!
О, девы! (Целки тут не в счёт.)
Позвольте мне вам наперёд
Сказать про еблю два-три слова.

Ебитесь все вы на здоровье,
Отбросив глупый ложный стыд,
Позвольте лишь одно условье
Поставить, так сказать, на вид:

Ебитесь с толком, аккуратней:
Чем реже ебля, тем приятней,
И боже вас оборони
От беспорядочной ебни.

От необузданности страсти
Вас ждут и горе, и напасти;
Вас не насытит уж тогда
Обыкновенная елда.

Три года в ебле бесшабашной
Как сон для вдовушки прошли.
И вот томленья муки страстной
И грусть на сердце ей легли.

Её уж то не занимало,
Чем раньше жизнь была красна,
Чего-то тщетно всё искала
И не могла найти она.

Всех ёбарей знакомы лица,
Их ординарные хуи
Приелись ей, и вот вдовица
Грустит и точит слез струи.

И даже еблей в час обычный
Ей угодить никто не мог:
У одного хуй неприличный,
А у другого короток,

У третьего — уж очень тонок,
А у четвёртого муде
Похожи на пивной бочонок
И зря колотят по манде.

То сетует она на яйца —
Не видно, точно у скопца;
То хуй не больше, чем у зайца…
Капризам, словом, нет конца.

Вдова томится молодая,
Вдове не спится — вот беда.
Уж сколько времени, не знаю,
Была в бездействии пизда.

И вот по здравом рассужденье
О тяжком жребии своём
Она к такому заключенью
Пришла, раскинувши умом:

Чтоб сладить мне с лихой бедою,
Придётся, видно, сводню звать:
Мужчину с длинною елдою
Она сумеет подыскать.

II
В Замоскворечье, на Полянке[3],
Стоял домишко в три окна.
Принадлежал тот дом мещанке
Матрёне Марковне. Она

Жила без горя и печали,
И эту даму в тех краях
За сваху ловкую считали
Во всех купеческих домах.

Но эта Гименея[4] жрица,
Преклонных лет уже девица,
Свершая брачные дела,
И сводней ловкою была.

Наскучит коль купчихе сдобной
Порой с супругом-стариком —
Устроит Марковна удобно
Свиданье с ёбарем тайком.

Иль по другой какой причине
Свою жену муж не ебёт,
Та затоскует по мужчине —
И ей Матрёна хуй найдёт.

Иная, в праздности тоскуя,
Захочет для забавы хуя —
Моя Матрёна тут как тут,
И глядь — бабёнку уж ебут.

Мужчины с ней входили в сделку:
Иной захочет гастроном[5]
Свой хуй полакомить — и целку
Ведёт Матрёна к нему в дом…

И вот за этой, всему свету
Известной своднею, тайком,
Вдова отправила карету
И ждёт Матрёну за чайком.

Вошедши, сводня помолилась,
На образ истово[6] крестясь,
Хозяйке чинно поклонилась
И так промолвила, садясь:

«Зачем позвала, дорогая?
Али во мне нужда какая?
Изволь — хоть душу заложу,
Но на тебя я угожу.

Коль хочешь, женишка спроворю.
Аль просто чешется манда?
И в этом разе завсегда
Готова пособить я горю!

Без ебли, милая, зачахнешь,
И жизнь те станет не мила.
Такого ёбаря, что ахнешь,
Я для тебя бы припасла!»

«Спасибо, Марковна, на слове!
Хоть ёбарь твой и наготове,
Но пригодится он едва ль,
Твоих трудов мне только жаль!

Мелки в наш век пошли людишки!
Хуёв уж нет — одни хуишки.
Чтоб хуя длинного достать,
Весь свет придётся обыскать.

Мне нужен крепкий хуй, здоровый,
Не меньше, чем восьмивершковый.
Не дам я мелкому хую
Посуду пакостить свою!

Мужчина нужен мне с елдою
С такою, чтоб когда он ёб,
Под ним вертелась я юлою,
Чтобы глаза ушли под лоб,

Чтоб мне дыханье захватило,
Чтоб зуб на зуб не попадал,
Чтоб я на свете всё забыла,
Чтоб хуй до сердца доставал!»

Матрёна табачку нюхнула,
О чём-то тяжело вздохнула,
И, помолчав минутки две,
На это молвила вдове:

«Трудненько, милая, трудненько
Такую подыскать елду.
Восьмивершковый!.. Сбавь маленько,
Поменьше, может, и найду.

Есть у меня тут на примете
Один мужчина. Ей-же-ей[7],
Не отыскать на целом свете
Такого хуя и мудей!

Я, грешная, сама смотрела
Намедни хуй у паренька
И, увидавши, обомлела —
Совсем пожарная кишка!

У жеребца и то короче!
Ему не то что баб скоблить,
А, будь то сказано не к ночи,
Такой елдой чертей глушить!

Собою видный и дородный,
Тебе, красавица, под стать.
Происхожденьем благородный,
Лука Мудищев его звать.

Да вот беда — теперь Лукашка
Сидит без брюк и без сапог —
Всё пропил в кабаке, бедняжка,
Как есть, до самых до порток».

Вдова восторженно внимала
Рассказам сводни о Луке
И сладость ебли предвкушала
В мечтах об этом елдаке.

Не в силах побороть волненья,
Она к Матрёне подошла
И со слезами умиленья
Её в объятия взяла:

«Матрёна, сваха дорогая,
Будь для меня ты мать родная!
Луку Мудищева найди
И поскорее приведи.

Дам денег, сколько ты захочешь,
А ты сама уж похлопочешь,
Одень приличнее Луку
И будь с ним завтра к вечерку».

«Изволь, голубка, беспременно
К нему я завтра же пойду,
Экипирую преотменно,
А вечерком и приведу».

И вот две радужных бумажки
Вдова выносит ей в руке
И просит сводню без оттяжки
Сходить немедленно к Луке.

Походкой скорой, семенящей
Матрёна скрылася за дверь,
И вот вдова моя теперь
В мечтах о ебле предстоящей.

III
Лука Мудищев был дородный[8]
Мужчина лет так сорока.
Жил вечно пьяный и голодный
В каморке возле кабака.

В придачу к бедности мизерной[9]
Еще имел он на беду
Величины неимоверной
Восьмивершковую[10] елду.

Ни молодая, ни старуха,
Ни блядь, ни девка-потаскуха,
Узрев такую благодать,
Не соглашались ему дать.

Хотите верьте иль не верьте,
Но про него носился слух,
Что он елдой своей до смерти
Заёб каких-то барынь двух.

И вот, совсем любви не зная,
Он одинок на свете жил
И, хуй свой длинный проклиная,
Тоску-печаль в вине топил.

Но тут позвольте отступленье
Мне сделать с этой же строки,
Чтоб дать вам вкратце поясненье
О роде-племени Луки.

Весь род Мудищевых был древний,
И предки нашего Луки
Имели вотчины[11], деревни
И пребольшие елдаки.

Из поколенья в поколенье
Передавались те хуи,
Как бы отцов благословенье,
Как бы наследие семьи.

Мудищев, именем Порфирий,
Ещё при Грозном службу нёс
И, поднимая хуем гири,
Порой смешил царя до слёз.

Покорный Грозного веленью,
Своей елдой, без затрудненья,
Он раз убил с размаху двух
В вину попавших царских слуг.

Другой Мудищев звался Саввой,
Петрово дело защищал,
И в славной битве под Полтавой
Он хуем пушки прочищал!

При матушке Екатерине,
Благодаря своей махине,
В фаворе[12] был Мудищев Лев,
Блестящий генерал-аншеф[13].

Вот он ацелас, лекарство от анемии и аномии:
диссоциативная фуга
на хорошо темперированном клависине.

Как актиния оторву лапы от гари почвы,
забыв себя, свежей кровью вымою шлаки памяти,
уеду в другой город —
Там бы я ел булгур с Юдит Полгáр,
залез по колени в трясину резиной,
утонул по кускам в Волге.

Брось меня в стаю волков,
и я вернусь мёртвым.

Познакомился б с девочкой по имени Фёкла,
подарил бы ей яблоко, она мне — тыблоко.
Упал бы в обморок на улицах Выборга.

Но это такая неточная выборка
из всех социальных страт,
включая археи, архонтов, архат
и низшую касту шудр-киборгов,
что статистика может оказаться как правдой, так выдумкой.

На съеденье волкам отправьте в командировку
с одной котомкой пороков и хлебных корок,
И я вернусь во главе проклятой Армии Мёртвых! —
будем исполнять наши забытые клятвы, себя корить и коробить.