>>33102
Вот рецензия Кузьменкова как раз на Проханова. Сравни ее с размазыванием белой каши по чистому столу в исполнении Чекунова.

Рука Проханова Отечество спасла
Александр Проханов. Время золотое. — М.: «Центрполиграф», 2013.

Литература живет по тем же законам, что и цивилизация: вызов — ответ. Вызовы перед русской цивилизацией стоят те же самые, что и полтораста лет назад. Потому и ответы литература дает в высшей степени традиционные: а) жизнь за царя; б) к топору зовите Русь. Однако книги не делятся на либеральные и национал-патриотические, а вполне по Уайльду — на хорошо и плохо написанные. Романы А. Проханова — из второго разряда.
Прежде всего, не худо бы определиться с критериями оценки. Мерить прохановскую прозу аршином политического триллера нельзя: реальной политики там ровно столько же, сколько медицины в сериале «Интерны». Партийных или клановых интересов во «Времени золотом» днем с огнем не сыскать: подковерные интриги придворной челяди для Александра Андреевича чересчур мелки, не комильфо. Противостояние Света и Тьмы, потоки энергий, алхимия пополам с магией, Высший Промысел и горний ангелов полет под громовую симфонию Пятой Империи — вот это всегда пожалуйста, оптом и в розницу…
Следом на ум приходит спасительное определение «фэнтези», но и оно явно не соответствует истине. Атрибуты вроде все налицо: протагонист, украшенный «платиновой сединой» (видимо, эпитет «серебряной» показался автору слаб), антагонист с «бычьим лбом и яростными немигающими глазами», вера и надежда против мятежа и злой волшбы… Но жанр настойчиво требует интриги и действия, а у Проханова фабула привычно страдает дистрофией, а экшн заменяют проповеди о Русской Идее и Русской Победе — сколь велеречивые, столь и монотонные.
Перебор с идеологемами рождает версию № 3, наиболее правдоподобную: книги Проханова вообще не имеют отношения к худлиту. Это, в сущности, многотомное, слегка беллетризованное резюме вечного кандидата на должность главного кремлевского идеолога. Мол, вот он я, един в трех лицах: политолог, политтехнолог и пропагандист, характер нордический, готов служить верой и правдой.
Строго между нами: с идеологией в Кремле дела и впрямь обстоят не ахти как. Наспех придуманные лозунги-однодневки вроде «суверенной демократии» забываются через две недели после появления на свет, ибо лишены и намека на смысл. Д. Быков едко пародировал их в «ЖД»: «пластиковое варварство», «эскапизм источника»…
Вернемся, однако, к нашему предмету, то бишь к резюме. Вопрос: что, собственно, Проханов предлагает вместо пластиковых слоганов? В «Теплоходе «Иосиф Бродский»», помнится, он откровенно перестарался. Высокотоксичную смесь буддизма, православия, спиритизма и теории заговоров мог переварить только рерихнувшийся государственник, — а такие типажи, согласитесь, достаточно редки. «Время золотое» вполне можно расценивать как работу над ошибками: доза эзотерики снижена до терапевтической, карма и сансара пылятся в углу, повсеместно торжествует триада графа Уварова. Сюжетная схема, однако, осталась в неприкосновенности. Чувствую, что меня неумолимо сносит в мелодекламацию наподобие прохановской — грешен, не могу противиться соблазну…
Над Москвою златоглавой ветер тучи собирает. Над кремлевскою твердыней барражирует Крамольник, графу Дракуле подобный. Норовит упырь голодный ядовитыми клыками сгрызть звезду на Спасской башне и навек порушить скрепы. А на площади Болотной оппозиция бунтует. Все они головорезы, и в трусах у них обрезы. Словом, нечисть разгулялась. Но не дремлет русский витязь Александр сын Проханов! Он проворною десницей чертит круг и пентаграмму, а недрогнувшею шуйцей кажет он державный кукиш оголтелой вражьей своре: «Фиг вам, гады, а не буря! Кыш отсель, жидомасоны!»
Злоумышленники во «Времени золотом» вполне узнаваемы: митинговый лидер Градобоев — «чудовище, порождение спальных районов, черных подворотен», писатель-гомосексуал Лангустов с «троцкистской бородкой», светская львица Паола Ягайло, которая дает интервью в джакузи, «как Афродита, вся в перламутровой пене», панк-группа «Безумные мартышки» с песней «Богородица, проснись»… Сонмищу мелких бесов противостоит политтехнолог Андрей Бекетов — патриот sans peur et sans reproche (монархист, сталинист, космист) и по совместительству резонер автора. Бекетову доверена высокая миссия огласить инновационную идеологию:
«Вера в Чудо. В Русское Чудо. В то неизбежное, божественное, неизреченное, что таится в русском народе, ради чего наш народ был создан Господом и выпущен на просторы всемирной истории. Мы должны были множество раз погибнуть, кануть в черную пропасть, стать добычей других народов. Но каждый раз восставали из пропасти… Ибо нам суждено не теперь, не завтра, но построить Райское Царство».
Практика впечатляет ничуть не меньше теории:
«Он подключал Чегоданова (кандидата в президенты — А.К.) к неиссякаемым источникам власти, которая окропляется небесной водой, берет начало в Божественном промысле, превращает земного правителя в Избранника Божьего… Бекетов внушал, заговаривал, закладывал в Чегоданова волшебные коды… Бекетов облучал Чегоданова золотом кремлевских соборов, росписями Грановитой палаты, ликами древних икон… Эти тайные лучи преображали Чегоданова».
После таких пассажей Толкиена, Роулинг и Перумова можно с легкой душой сдавать в макулатуру. С оппозиционерами, однако, Проханов расправляется более чем примитивно: ни тебе кольца, брошенного в огнедышащий кратер Мордора, ни запретного заклятия «авана кедавра». Во-первых, мятежникам предоставляют полную свободу действий: «Надо показывать народу чудовищное лицо бунта. Надо пугать людей кровавой пастью новой революции, которая повторяет жуткий распад государства». Во-вторых, Бекетов записывает на диктофон пакости, которые крамольники говорят друг про друга, и выдает запись в телеэфир. Оппозиционные вожди безотлагательно устраивают безобразную драку, — стало быть, вряд ли выступят единым фронтом. В общем, «оранжевый зверь, подобный тигру, превратился в маленькую оранжевую кошку, которая забралась в дупло». Ликующий электорат под звуки «Марша энтузиастов» марширует по Красной площади: десантники, казаки, физкультурники. В финале автор устраивает злодеям показательную экзекуцию: Градобоев гибнет от пули киллера, а его пресс-секретаря Елену насилуют азиатские гастарбайтеры. Тут и смуте конец, а кто слушал — молодец.
Погляди: над Третьим Римом снова солнце воссияло. Гром победы, раздавайся, — бунт накрылся банным тазом! Александр сын Проханов улыбается устало. На челе его высоком капли пота трудового. Утомился русский витязь, наказуя супостатов. Впрочем, это и не важно, — лишь бы реял над страною наш двуглавый серп и молот…
Полагаю, мы достаточно изучили резюме соискателя — пора оценить его предложения. Идеология… хм, а лоскутный коллаж из Кукольника, Достоевского и Пырьева можно считать идеологией? По-моему, неконкурентоспобный проект — на какую целевую аудиторию рассчитан? В качестве PR-стратегии нам предложена более чем распространенная манипулятивная трансакция — треугольник Карпмана, известный любому третьекурснику с факультета «Связи с общественностью». Да-да, с опорой на стихийную фобийность масс… И логика у Александра Андреевича хромает на обе ноги. Вот, скажем, внешняя угроза: «Американцы устанавливают на Аляске системы новых вооружений, способных воздействовать на биосферу России, менять климат, возбуждать пожары и засухи, наводнения и ледяные дожди». А вот наш ответ чемберленам: «Танк Т-90… Он был похож на огромный церковный купол, от которого расходилось сияние. Танк… проплывал, как золотой алтарь, подтверждая святость русского оружия». Вероятно, будем расстреливать засуху из пушек и давить дожди гусеницами?..
Думаю, соискателю следует отказать. Пусть попытает счастья в другом месте — где-нибудь в пресс-центре районной администрации. Желательно, в сельской местности. Специалисты такой квалификации там, пожалуй, нужны. Или есть другие мнения?..

http://uraljournal.ru/work-2014-5-1060

>>34302

>На днях узнала, что новая книга Владимира Сорокина будет про Берлин, и готова подкинуть ему сюжетец, доказывающий, что город очень сильно влияет на соседние регионы. Учит их плохому, так сказать.

Забил в deepseek. Во чо выдал:

Заголовок: Прилежание

Письмо пришло в берлинской вазе. Вазой мы зовем прозрачный цилиндр для мгновенной дипломатии. Из столицы ЕС – прямо в кабинет начальника района. Василий Петрович вытряхнул письмо, свернутое в трубочку, на стол из карельской березы. Развернул. Бумага пахла… нет, не духами. Пахла чистотой. Хлоркой, вымороженным воздухом и чем-то металлическим. Словно ключом.

«Уважаемый Василий Петрович! Пишут вам активисты инициативной группы «За здоровый Лаушке». Наш приграничный поселок всегда славился благочестием и правильными урожаями. Но с момента введения безвиза для культурных обменов наблюдается тлетворное влияние. Вчера наш тракторист Штефан, вернувшись с экскурсии «Берлин: свобода от стыда», вместо того чтобы чинить плуг, разобрал свою «Ладу» на аккуратные детали, разложил их на брезенте в форме сердца и поджег. Плакал, но жег. А позавчера фрау Марта, наша доярка, начала доить корову не в ведро, а в прозрачные полиэтиленовые пакеты, подвешивая их на шестах вдоль дороги и называя это «инсталляцией о тленности». Корова смотрела с пониманием. Убедительно просим принять меры. С уважением, Совет Старейшин».

Василий Петрович вздохнул. Достал из сейфа личную печать – «Надзор». Поставил оттиск на письмо. «Меры» были ясны: внеплановый урок Трудового Единства для всего поселка и аудит моральной устойчивости.

Но на следующий день пришла вторая ваза. Запах – сладковатый, тревожный. Запах жженого сахара и пороха.

«Василий Петрович! Срочно. Штефан и фрау Марта, объединившись, организовали на центральном лугу «Перформанс вертикальной тоски». Они вырыли яму ровно в рост человека, застелили ее белоснежным постельным бельем из приданого дочери бургомистра, и теперь по очереди ложатся в нее, замирая с открытыми глазами. Говорят, это «берлинская пауза». Народ смотрит. Молча. Урожай стоит. Просим срочной помощи».

Начальник района почесал переносицу. Это был уже не крик души, это был симптом. Берлинская зараза действовала тоньше, чем он предполагал. Она не ломала, не бунтовала. Она учила… бесполезным жестам. Самому страшному. Ибо полезный жест – посев, ковка, молотьба – имеет цель. А тут – чистое, отточенное, бесцельное действо. Как яд.

Третья ваза прибыла ночью. Без запаха. Совсем. Бумага была холодной, как лед.

Текст был коротким: «Василий Петрович. Мы все в яме. Это очень просторно. Присоединяйтесь. Это называется «Солидарность немых сред». Постскриптум: корову мы отпустили. Она ушла на запад. Шагает размеренно и выглядит очень концептуально».

Василий Петрович посмотрел в черное окно. Там, за сотню верст, лежал его район. Тихий, пахнущий хлебом и навозом. Теперь там были ямы, застланные бельем. Молчание. И корова, шагающая в ночи как живой, дышащий артефакт.

Он подошел к карте. Толстый красный маркер «границы» уже казался смешным, детским. Берлин не пересекал границ. Он их растворял. Он учил плохому? Нет. Хуже. Он учил иначе. И это иначе было страшнее любого бунта. Оно было тихим, убедительным и… прилежным.

Утром он не стал ставить печать. Он позвал секретаршу, велел готовить машину. Сказал, что едет с инспекцией. Но сам знал – едет смотреть. Может, даже… попробовать лечь. Чтобы понять масштаб заразы. Чтобы написать в столицу не рапорт, а что-то другое. Возможно, стихи. Или просто молча полежать, глядя в небо из аккуратной ямы, чувствуя прохладу чужого белья. Просто чтобы знать.

А ваза на столе пустовала, ожидая нового письма. Возможно, уже от него.

>>36366

Мы привариваемся

Нормальная такая очередь, как за бананами в восьмидесятых. Только бананов не дают. Дают полицейского.

Я стоял, держа в руках талончик. Бумажный, желтоватый, с гербом и жирным шрифтом: «СЕАНС ПРИВАРКИ. ГР-Н Двощеев А.П.». Впереди бабка в клетчатом платке нервно перебирала чётки. Сзади парень тыкал в телефон, на экране дергались голые женщины. В воздухе пахло озоном, металлом и сладковатой вентиляционной сыростью.

«Следующий! Гражданин Двощеев!» — голос из репродуктора был плоским, как доска.

Зашел в кабину. Белая комната, вся в блестящих плитках, как операционная или молочная кухня. В центре — два кресла, похожие на стоматологические, соединенные стальной балкой. У одного кресла — какая-то насадка с щупальцами проводов. У другого — уже сидел он. Полицейский. Молодой, с восковой кожей, абсолютно пустыми глазами цвета мутного стекла. На нем была новая, хрустящая форма, а на коленях лежал пистолет в кобуре и жестяная кружка.

«Раздевайтесь до пояса и занимайте место, гражданин. Плечи прижмите к спинке. Не шевелитесь».

Разделся. Кожа покрылась мурашками. Прислонился к холодной коже кресла. Медсестра, или техник, в прозрачном пластиковом фартуке подошла, протерла мне ключицу и левый бок спиртом. Запах ударил в нос. Затем она отошла к полицейскому. Он уже был без кителя, в серой казенной майке. Она протерла ему правый бок и правое плечо. Его кожа была того же воскового оттенка, что и лицо, без единой родинки.

«Первый контакт. Приготовиться», — сказал репродуктор.

Техник нажала кнопку. Кресла с тихим густом поползли по рельсам навстречу друг другу. Я вжался в спинку. Полицейский сидел неподвижно, глядя в потолок. Наша оголенная плоть соприкоснулась. Его бок был холодным, как мрамор. Мое тело вздрогнуло.

«Фиксация».

Из балки между креслами выдвинулись стальные обручи, мягко, но неумолимо прижали наши плечи и бедра друг к другу. Я оказался прижат к нему сбоку, как ложка к ложке в тесном ящике. Чувствовал каждый мускул его тела, ребра под тонкой кожей. Он дышал ровно, механически. Его дыхание пахло мятной жвачкой и чем-то химическим.

«Основной цикл. Расслабьтесь. Во благо порядка».

Насадка с проводами над нами ожила, жужжа, как гигантский шмель. Из нее выдвинулся длинный тонкий штуцер, на конце которого вспыхнула ослепительно-белая точка. Сварка. Она медленно поползла по линии нашего соприкосновения, от бедра к плечу. Я зажмурился, но свет прожигал веки. Не было боли. Был жар, пронизывающий насквозь, и странное чувство уплотнения, сращения. Слышалось тихое шипение и потрескивание. В ноздри ударил запах паленого мяса, но не своего, а общего, нашего. Я открыл глаза. По линии шва, тонкой и аккуратной, как по рисунку, поднимался сизый дымок. Полицейский смотрел прямо перед собой. На его щеке дергалась маленькая жилка.

Процесс занял минут пятнадцать. Потом свет погас, обручи отъехали. Но ощущение не исчезло. Мы были соединены. Плоть к плоти, бок к боку, от таза до ключицы. Шов не болел, он пульсировал, как второе сердце.

«Сеанс завершен. Гражданин Двощеев, ознакомьтесь с памяткой. Ваш сотрудник — младший лейтенант полиции Дронов С.И. Поздравляю с обретением стабильности».

Техник протянула мне листовку. Медсестра подала полицейскому — моему полицейскому — его китель. Он ловко натянул его левой рукой, правой мы были сшиты. Потом встал. Я встал автоматически, увлекаемый его движением. Первый шаг был самым странным. Пришлось двигаться синхронно, как сиамским близнецам. Его шаг был четким, армейским. Мой — сбивчивым. Мы почти упали, но он жестко дернул меня за шов, и я нашел ритм.

Мы вышли из поликлиники на улицу. Солнце светило слепо. Прохожие, многие уже со своими блестящими на солнце полицейскими половинками, бросали на нас отсутствующие взгляды. Я попытался закурить левой рукой. Дронов тут же потянулся правой — нашей общей — и выбил сигарету у меня из пальцев.

«Курение вредит вашему здоровью, гражданин. И моему. Мы же теперь одно целое», — сказал он своим ровным, безжизненным голосом. Впервые за всю процедуру.

Я посмотрел на наше место соединения. Под одеждой чувствовался теплый, живой валик шва. Он пошевелил плечом, проверяя сцепление. Моя рука дернулась в ответ.

«Домой», — сказал я, не надеясь.

«Сначала мой участок. Мне нужно отметитьться. А потом — к вам. На постоянное место проживания. Согласно инструкции».

Он сделал шаг, и я, покорно семеня, двинулся рядом. Его пистолет в кобуре упирался мне в бедро. Его жестяная кружка болталась на поясе, поблескивая. Мы шли, сросшиеся, по солнечному тротуару, две половинки одного целого. Его дыхание было моим дыханием. Его шаг — моим шагом.

А в ушах все еще звенело от сварки.