— Окей, Ана, хочешь немного поспорить с моим обонянием? Ты сегодня в чём пришла на работу?

— В одежде, — сухо отрезала девушка, чувствуя, как к щекам снова приливает внезапный жар.

— Нет. Я сейчас спрашиваю про твой аромат. Про тот, что под одеждой.

Романова сделала вид, что совершенно не понимает, о чем он говорит, но Алекс продолжил, снова глядя на её напряженную шею, на тонкую линию ключицы:

— Ваниль. Совершенно чистая. Очень тёплая. С едва уловимой ноткой корицы. Ммм, немного мускуса, такого… животного. Как будто кто-то случайно уронил дорогую шоколадную конфету на тёплую, разгоряченную кожу. И совершенно не спешит её оттуда поднимать. А наоборот.

Ана чуть заметно дёрнулась всем телом, словно от внезапного укола.

— Ты всегда так анализируешь женщин? По одному только запаху? Это какой-то особый фетиш?

— Нет, Романова. Далеко не всегда. Только тех, кого мне действительно хочется… распаковать. До основы.

Ана непроизвольно моргнула. Её пальцы машинально, до боли, сжались на подлокотниках кресла. Алекс тем временем невозмутимо продолжил, как будто говорил о чём-то совершенно обыденном, так, между делом:

— Вот у Юли, например, запах совершенно плоский. Продуманный. Я бы даже сказал — маркетинговый. От неё всегда так пахнет, будто она очень настойчиво хочет всем понравиться. Приторный ландыш или навязчивая белая лилия. Слишком светло, слишком однозначно, слишком правильно. Как будто она сама себя убедила в том, что обязательно должна быть такой вот мягкой, пушистой, податливой. Такой, знаешь… очень удобной для всех.

Он наклонился ещё немного вперёд, его голос стал ниже, почти шёпотом:

— А ты… ты пахнешь совершенно иначе, Ана. Ты пахнешь… как тот самый человек, который, в принципе, совершенно не против, чтобы его когда-нибудь разоблачили. Но только при одном условии — если это сделает тот, кто действительно сможет дойти до самого твоего центра. Без лишней спешки. Очень медленно.

Алекс на мгновение замолчал, тщательно выбирая нужные слова. Потом продолжил всё тем же обволакивающим шёпотом:

— Твоя ваниль — не про пирожные или приторные десерты. Она не из тех дешёвых, кричащих ароматов, которые так щедро поливают себе на запястья девочки в дьюти-фри. Нет. В твоём сегодняшнем запахе есть особенная, трудно осязаемая тяжесть, есть аромат очень тёплой, разгоряченной женской кожи, есть немного этого животного, первобытного мускуса. Чуть-чуть пряной корицы, чуть-чуть острого перца. Он не кричит о себе, он держится очень близко к твоему телу, как тонкий, дорогой шёлк. Он буквально прилипает к мыслям, его невозможно забыть. Он пахнет не столько откровенным желанием — сколько воспоминанием о нём.

Снова пауза. Ана тяжело сглотнула, пока Алекс смотрел на неё, не мигая, и его серые глаза казались сейчас почти чёрными.

— Это запах тех женщин, которые никогда и никуда не торопятся. Которые точно знают, чего на самом деле стоит настоящая близость. Которые позволяют подойти к себе близко — но только в том случае, если ты умеешь идти к ним очень медленно. Осторожно. По миллиметру. Не спугнув.

Он усмехнулся, одними только глазами, в которых плясали опасные огоньки.

— Ты пахнешь сегодня так, Ана, как будто тебя нельзя просто взять. Только — очень долго и упорно завоевывать. Или заслужить…

— Ты больной, — наконец пробормотала она, чувствуя, как её голос предательски дрогнул.

— Никогда этого и не отрицал, — усмехнулся он уже в полный голос. — Зато я всегда честен. Хотя бы с самим собой. Знаешь когда я впервые заметил? Твой аромат?

Он не стал ждать ответа. Легко обошёл её стол, встал совсем рядом. Ближе, чем это позволяли бы офисные приличия. Намного ближе.

— Бильярд! А теперь… — он чуть наклонился к ней, почти касаясь своим дыханием её волос, её щеки, — теперь он здесь. Снова. Только гораздо сильнее. Концентрированнее. — Как будто ты сама этого хочешь. Как будто ты хочешь, чтобы тебя наконец… попробовали.

Ана инстинктивно дернулась, обернувшись к нему. Их лица оказались в какой-то совершенно опасной, недопустимой близости.

— Ты перешёл все возможные границы, — прошептала она, чувствуя, как её сердце ухнуло куда-то вниз, в область желудка.

— Это ты их стёрла, Ана, — так же тихо, на выдохе, ответил Алекс.

— Когда пришла на работу в этом аромате. Ваниль — это провокация. Не случайность. Это приглашение.

— Это обычный гель для душа! — почти выплюнула ему в лицо, чувствуя, как щёки горят огнём.

— Тогда ты — единственный человек, который может сделать дешёвую ваниль самым возбуждающим запахом в этой компании.

Даня в дальнем углу комнаты неловко, но очень громко откашлялся, будто только что вспомнил, что он вообще-то тоже существует в этом пространстве. Ана с трудом сглотнула подступивший к горлу ком. И этот сдавленный звук был отчётливо слышен в наступившей тишине.

Алекс медленно опустил свой взгляд вниз — туда, где на мышке от напряжения дрогнули её пальцы, потом снова поднял свои глаза на горящее румянцем девичье лицо. Его взгляд стал уже заметно мягче, в нём уже не было прежней жесткости.

— Ты не конфета, Ана. Нет. Но чертовски похожа на ту самую, особенную, которую нельзя просто так, грубо распаковать. Только… очень медленно, очень осторожно разворачивать. Языком.

— Алекс… — её голос снова дрогнул, теряясь в ответах.

— А чем пахну я? Ты чувствуешь?

Она сделала это. По инерции. Не подумав.

Ошибка.

Фатальная ошибка.

Ана сделала глубокий вдох. Он пах так, как и всегда — смесью свежей мяты, дорогой кожи, и чем-то ещё, неуловимо-тягучим, смолистым. То ли табак, то ли церковный ладан, то ли этот его любимый ветивер?

— Видишь? — его голос теперь почти ласкал её слух. — Это не просто какое-то там обоняние, Ана. Это… это обмен. Мы делимся друг с другом чем-то большим, чем простыми словами. — Он не отступал ни на миллиметр. — Иногда всё в этой жизни решают именно такие незначительные детали. Запах. Тон голоса. Какая-нибудь нелепая привычка задумчиво кусать колпачок от ручки, когда напряжённо думает. Или… или то, как девушка незаметно ерзает в своём кресле, когда на самом деле так сильно возбуждена… Ты ведь сейчас это не делаешь, да, Ана?